<<
>>

§ 2. Эзотеризм как историко-литературный феномен: романтическая поэтика междумирия

В определениях Февра и Риффара, в работах, традиционно считающиеся эзотерическими, мы замечаем один важный признак эзотерического мировосприятия: предполагающая нечто чудесное цельность мира. Для эзотерика мир есть единое целое, способное чувствовать и думать, с которым может объединиться и человек как его часть (доктрина микрокосма и макрокосма вполне могла бы быть выделена в качестве отдельного признака).

Но в истории культуры такая установка была совсем не уникальной, яркое выражение она имела в новоевропейский период в рамках романтизма. Фридрих Шлегель в знаменитом «Разговоре о поэзии» утверждает:

«Да и все мы, люди, всегда имеем один предмет и материал нашей деятельности и радости, единое поэтическое творение Божества, частью и цветом которого (творения - М. Ф.) мы являемся, - Землю. Мы потому способны услышать музыку бесконечного игрового механизма (Spielwerk), понять красоту поэтического творения, что и в нас отчасти живет поэт, искра его творческого духа, никогда не переставая пылать с тайной силой под пеплом содеянного нами неразумия»[101].

Обратим внимание и на слова Шелли в его «Защите поэзии»: «Поэзия в самом общем смысле может быть определена как выражение воображения, и она связана с происхождением человека. Человек - это инструмент, на который накладывается серия внешних и внутренних впечатлений, словно колебания бесконечно изменяющегося ветра на эоловой арфе, влекущие ее к бесконечно меняющейся мелодии. Но внутри человека есть принцип, (может быть, [он есть] и внутри всех живых существ), который действует иначе, чем арфа, производя не только мелодию, но и гармонию, благодаря внутреннему соответствию звуков и движений, возбуждаемых по отношению к породившим их впечатлениям. Это как если бы арфа смогла приладить свои струны к движениям, возбуждающим ее, в должной звуковой пропорции, как если бы музыкант смог приладить свой голос к звуку арфы»[102].

И сравним их со словами Ди из «Афористических предустановлений»:

«XI. Мир есть как бы настроенная прекрасным творцом лира, струны которой - вещи, и кто сможет их верно тронуть, издаст удивительные созвучия (mirabiles ille eliciet harmonias). Человек же, сам по себе, во всем подобен этой мировой лире (Homo autem, per se, Mundanae isti Lyrae, omnino est Analogus)»[103] [104] [105].

В «Защите поэзии» Шелли развивает свою мысль, представляя исключительную, вечную роль поэзии в истории человечества от Гомера и Платона до Данте и Мильтона, называя поэзию «самим жизненным образом, выраженным в его вечной истине (the very image of life expressed in its eternal truth)» , создавая своеобразный ряд эзотерической преемственности, что подозрительно напоминает развитую известным приверженцем магнетизма

о

бароном Дю Поте теорию «вечной магии» . Между прочим, Шелли замечает: «Иисус Христос разгласил человечеству святые и вечные истины, выраженные в этих взглядах («поэтических» взглядах Платона и Пифагора - М. Ф.), и христианство в своем абстрактной наготе стало экзотерическим выражением эзотерических доктрин поэзии (the exoteric expression of the esoteric doctrines of poetry) и мудрости древности»[106].

Другой крупный представить английского романтизма Уильям Вордсворт замечает в программном предисловии к «Лирическим балладам»:

«Что же делает поэт? Он считает людей и окружающие его предметы активными и действующими друг на друга Он рассматривает человека и природу как сущностно соответствующие друг другу, а разум человека - как естественное зеркало прекраснейших и интереснейших свойств природы»[107].

Это представление о поэзии как творческой пропедевтике воображения находит прямое выражение в поэзии Вордсворта и Кольриджа. Ограничимся двумя примерами. Вордсворт в «Стихах у Тинтернского аббатства»:

«И я почувствовал тогда

То, что поразило радостию мысли вознесенной,

Чувство высшее того, что в глубине растворено,

Обитель чья - свет заходящих солнц,

И круглый океан, и оживший воздух,

И небо голубое, и разум наш людской -

Движение и дух, что направляет

Все мыслящие вещи, все мыслимые вещи,

И бежит сквозь все предметы»[108].

Кольридж в «Эолийской арфе»:

«О, жизнь одна внутри нас и вовне,

Что всякому движенью вторит и становится его душой,

Свет в звуке, словно звука в свете власть Ритм в каждой мысли, радости повсюду.

Мне кажется, нельзя в столь полном мире Все вещи не любить .

Что, если всё в природе столь одушевленной - Лишь естественные арфы, настроены по-разному они,

И с мыслью дрожат, когда по ним

Пластичный и неясный, один разумный ветер веет,

Одновременно и душа всего, и Бог всего?»[109].

Шелли создает подобный образ в своем шедевре, «Королеве Мэб», где вещая фея Мэб сообщает духу мертвой (как оказывается в конце - спящей) девушки Йанфии истину о преходящести мира людей и вечности незыблемой вселенной, одухотворенной любовью и инстинктивной жизнью единой души: «И ни единый атом в том потоке Ни цели не имеет там неясной,

Но действует лишь так, как должен.

И даже ту малейшую частицу света,

Что, в апрельском солнечном луче сияя,

Исполняет должный, но невидимый свой труд,

Всеобщий дух ведет по верному пути

И нет ни мысли и ни действия, ни воли

Что из глубин безвременья власть полную черпают,

Что не проходит неузнанной, непредвиденной тобой,

Душа вселенной! И жизни ты и смерти вечная весна,

И счастья и страданья, всего,

Что так пестрит на сцене мнимой,

Плывущей перед нашими глазами в свете зыбком,

И светит лишь на темноту темницы нашей,

Чьи цепи, стены

Мы чувствуем, хоть и не видим»[110].

Вспомним здесь и классическое бодлеровское:

«Природа - храм, где живые колонны Бормочут иногда невнятные слова,

Близ них идем средь образов известных,

Глядят на нас знакомые глаза» [111].

Одним из важнейших мотивов сходства романтического и эзотерического мироощущений, для которого мы предложим свое обоснование, является некоторая одухотворенность, цельность мира, к которой поэт причащается, цельность, нашедшая свое выражение в первую очередь в рамках раннего йенского романтизма. Можно предположить, что это совпадение мотивов

эзотеризма и романтизма не является случайным, но при этом следует не пытаться вывести одно из другого, а объединить их в рамках более общей религиоведческой модели.

<< | >>
Источник: Фиалко Матвей Михайлович. Теория трех начал в европейской магико-алхимической традиции: интерпретация и определение специфики эзотерического мировосприятия. Диссертационная работа на соискание ученой степени кандидата философских наук.. 2015

Еще по теме § 2. Эзотеризм как историко-литературный феномен: романтическая поэтика междумирия:

  1. Лекция 13 ТРАКТАТЫ ПО ПОЭТИКЕ. НОРМАТИВНАЯ, СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ И ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПОЭТИКА. ПОЭТИКА — НАУКА НА СТЫКЕ ЛИНГВИСТИКИ И ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЯ
  2. Лекция 23 ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПРОЦЕСС
  3. Глава 1. ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКИЕ АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ФЕНОМЕНА РЕЛИГИОЗНОСТИ ЧЕЛОВЕКА
  4. Формирование идентичности личности и национальная мифология: историко-литературный аспект Н.А. Шайдорова
  5. Эзотеризм и религия
  6. «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого как христианский универсум: история создания, поэтика, жанр
  7. ФАШИЗМ КАК ТРАНСПОЛ1ЛТ1ЛЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН
  8. ГЛАВА I. РОДИТЕЛЬСТВО КАК ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН*
  9. Классическая философия как социокультурный феномен
  10. Глава I. Ритуал как культурный феномен