ВВЕДЕНИЕ

Изменить жизнь. Изменить — хотя бы — одну жизнь. Много ли книг так воздействуют на человека? Однако вот что написал Пьеру Адо молодой американец, не историк и уж никак не философ, прочитав книгу «Что такое античная философия?» в английском переводе: (You changed my life) (Вы изменили мою жизнь).
Итак, читатель заранее ответил на вопрос, который я задаю здесь Пьеру Адо: «Помимо высокой эрудиции ваши книги есть не что иное, как „протрептики", то есть книги, предназначенные „проводить" (греч. trepein) читателя к философии?!» Прицел тут дальний: с одной стороны, предложить читателю множество фактов, удостоверяющих без каких-либо посягновений на спор, что для греков философия была отнюдь не системой, но жизненным выбором, и, при этом, ненавязчиво «повернуть» читателя к философии, понимаемой именно так, а не иначе; это внутреннее намерение, не посягая на личность читателя (активно покупавшего книгу), лучшим образом реализовалось и во французском издании книги «Духовные упражнения и античная философия» (Exercices spirituels et philosophic antique), и в английском переводе, опубликованном с предисловием Арнольда Дэвидсона, одного из собеседников автора — он издал книгу под названием: «Philosophy as a way of life». Заглавие не точно, но это не обман. Пьер Адо хотел бы видеть эти свои книги — «Духовные упражнения и античная философия» (1981), «Внутренняя цитадель» (La Citadelle interieure) (1992) и «Что такое античная философия?» (Qu'est-ce que la philosophic antique?) (1995) — не образовательными, но «косвенно протрептическими» относительно античной философии: цель их, по его словам, не говорить людям «делайте это», по методу «непрямого общения» Киркего- ра, но «благодаря описанию духовного опыта, пережитого другим человеком (...) приоткрыть и предложить духовную установку, заставить услышать призыв...». Именно так сделали, с безупречной и всегда кристально ясной и необременительной эрудицией эти три книги, и, как показывают полученные письма, призыв был услышан. Данная же книга, возможно, идет немного дальше этих ненавязчивых суггестий. Это уже не просто «Что такое античная философия?», хотя в ней много упоминаний о греческих и латинских философах. «Основная проблема, встающая перед философом, — говорит Пьер Адо в связи с одним вопросом, не в самом начале бесед, не программно, но, напротив, совсем в конце, как заключение, — и это принципиально важно — знать, что значит жить философией». На этот центральный вопрос — «Что такое философия?» — Пьер Адо дает в общем-то единственный ответ, но модулированный достаточно разнообразно, как вариации на тему. И эти ответы будут вписываться прежде всего в его интеллектуальный и моральный «пробег», очерченный в двух первых беседах, а затем в связи с вопросами, задаваемыми в следующих беседах, где мы хотим узнать, как читать, как толковать античную философию, что в ней вечного, непреходящего, и что, возможно, уже нелегко воспринимать сегодня; какое ценностное суждение можно сегодня вынести «о тех экспериментальных лабораториях», каковыми являются направления античной философии — одним словом, в чем они могут сегодня помочь нам лучше жить.

Первый ответ к Пьеру Адо пришел скоро, когда он был еще почти ребенком и его дало небо, расцвеченное

ю

звездами, ответ незабываемый и невысказываемый (и уже тогда мальчик понял, что самое главное не может быть сказано); затем, позднее, прочитав Ромена Ролла- на, он вспоминает свой первый опыт, согласившись в роллановским определением: «океаническое чувство»: «...я был охвачен тоской, одновременно ужасающей и наслаждающей, вызванной чувством присутствия мира, или Всего, и меня в этом мире <...> Я считаю, что стал философом именно с этого времени», — говорит Пьер Адо по прошествии шестидесяти лет.

То есть он не нуждался во встрече с древними философами (сначала познакомившись с томизмом, философией систематической, если таковая вообще существует) для узнавания того, что философия является не системным построением, но пережитым опытом. Сегодня Пьер Адо приравнивает «океаническое чувство» Ромена Роллана к «дикой мистике» Мишеля Гюлена, о котором здесь неоднократно вспоминает; о мистике отрицающей, отсекающей, которая так манила его в зрелом возрасте у Плотина (aphele panta — «убери все»), он предпочитает мистику принимающую: «принимай все». Когда мы сталкиваемся с соцветием великолепных текстов, избранных им для завершения книги, то хорошо понимаем, что опыт «океанического чувства», неоднократно пережитый им на протяжении жизни, не переставал питать его философские размышления. Это единственная тема, первоистоки которой он не находит в античной мысли: древние выражали в восхитительных текстах свое умиление перед Космосом, живое осознание того, что они принадлежат к этой великой цепи бытия, которая делает нас солидарными с камнями, деревьями, животными, людьми и светилами, но если и испытывали это чувство слияния со Всем, то об этом не говорили. Первый настоящий контакт Пьера Адо с античной философией был косвенным. Знаменитое определение Платона — «Философия — это искусство смерти» — он встречает у Монтеня. «В то время я, наверное, не очень хорошо его понял, — говорит Пьер Адо сегодня, — но это те слова, которые привели меня к восприятию философии как чего-то иного, нежели теоретическое рассуждение». Платоновские слова, плодотворные именно потому, что выдерживают, если взять их как таковые и вне контекста, множество толкований, понемногу дойдут до самой сердцевины размышлений Пьера Адо — и как ученого, и как человека.

Однако не только фраза Платона-Монтеня привела его к заключению: философские речи древних были не системным построением, а именно тем, что он назвал после длительных размышлений — не побоявшись идти против установленных правил (о которых, собственно, и прежде не беспокоился) — «духовными упражнениями». Это констатировал для себя добропорядочный француз, уже в восьмом классе хорошо усвоивший, что такое правильно построенное изложение, без повторов и противоречий, с последовательно соблюдаемым планом; но ведь в написанном философами древности порядка и ясности нет: Аристотель, Августин — нескладны, диалоги Платона полны противореча Разумеется, Пьер Адо не первым заметил это, но сумел сделать из этого важное умозаключение. Может быть, здесь, для неспециалиста более явственно, нежели в прошлых своих работах, он показывает, что эти нестройности вполне объяснимы, если допустить, что древний философ говорит (а затем пишет) для определенной аудитории, т. е. слушателя, и не стремится его информировать, а просто убедить, настроить на перемену, «сформировать эффект». Словом, Адо показывает, что древние трактаты, почти все без исключения, представляют собой протрептики; в то же время это речи, будь то диалоги или нет, обращены к слушателю и иногда, через общение «опытами мысли», упражнениями на тему «как думать». Дело в том, что для древ- них философия — это прежде всего способ жить, ведь именно древние называли философов «циниками» — у тех не было никакой теории; или, еще: философ — это кто угодно: женщины, простые граждане, политики; тот, кто ничего не пишет, ничему не учит, но живет как философ; и Сократом древние восхищались именно из-за его жизни и смерти, больше, чем его учением, — ведь и сам Сократ ничего не записывал, но то, чему он учил, было тотчас же подхвачено и разработано всеми, кто помнил его имя. Пьер Адо подчеркивает здесь иногда похожие «ресюржансы»1 этой темы в христианском Средневековье. Он говорит, что для всякого философа величайшим соблазном является вера в то, что философия — это построение безупречной и предпочтительно новой теоретической речи, «более или менее умелое построение концептуального здания становится самоцелью», «философ всегда обнаруживает тенденцию довольствоваться своей речью». Эта наклонная плоскость чрезвычайно притягательна в стране, где философская диссертация — надежнейший «сезам» для многих почетных ремесел. Толкование античных текстов, сбросив долголетний груз, относящийся как к платоновской, так и к стоической традиции, позволяет сегодня Пьеру Адо трактовать сказанное Платоном о смерти как нечто, радикально отходящее от всякого манящего воздействия смерти, от христианского memento mori, от всякой экзегезы, по которой смерть была бы предпочтительнее жизни. Упражняться в умирании, говорит Пьер Адо, это упражняться в жизни по-настоящему, то есть в том, чтобы превзойти «себя частичного и пристрастного», возвыситься до «видения сверху», к «универсальной перспективе». Эта тройственная тема, которая в принципе является единственной, как бы беспрестанно повторяющийся лейтмотив на протяжении наших бесед, ибо она находит применение на всех уровнях, во всех ситуациях жизни, для всех братьев и сестер. Превзойти «частичного и пристрастного» себя — это прежде всего осознать нашу принадлежность к человеческому сообществу и необходимость для нас беспрестанно иметь в виду в нашем действии благо этой koinonia. Пьер Адо без малейшего труда показывает, вслед за другими коллегами, важность этой темы не только в речи античной философии, но также и в практике философов, от Сократа до Плотина, и всех тех, кто, не будучи «профессиональными» философами, вдохновлялись тогда их наставлениями. Знали ли мы о том, что Сцеволы, сторонники стоицизма, показали себя неподкупными судьями, что не только Муций Сцевола, глава провинции, не набивал свой карман, согласно обычаю, а оплачивал свои путешествия из собственных средств и требовал такой же честности от своих подчиненных? Что Марк Аврелий, император-стоик, отвечавший за миллионы подданных, узнав о смерти детей-гимнастов, приказал, чтобы эти упражнения с того момента ограждались сетками? Что, защищая римские границы от сарматов, где-то на Балканах, он мучился вопросом о легитимности этой войны? Эти принципы и примеры были бы полезны в сегодняшней демократии, причем нет никакой необходимости подвергать их какой бы то ни было «актуализации».

Вслед за древними, особенно за Аристотелем, Пьер Адо считает, что это правило, превзойдение «частичного и пристрастного „я"», «взгляд сверху», «универсальная перспектива», обязательно налагается и на ученого: «Тот, кто изучает текст, или микробы, или звезды, должен избавиться от своей субъективности». В практике демократии, как и в научных трудах, «нужно избавиться от пристрастности индивидуального „я", чтобы воз- выситься до „я" универсального и рационального». По этому случаю Пьер Адо ломает копья относительно современной идеи, что все речи стоят друг друга и все экзегезы в равной степени субъективны, что невозможно не только достигнуть объективности, но даже пытаться делать это. Однако не стоит заблуждаться. Когда речь идет об историке, в частности, об историке философии, самопомещение в универсальную перспективу вовсе не означает, что мы истолковываем тексты, как если бы они ускользали от времени, места, общества, где были созданы: Пьер Адо объясняет ту дорогу, которая заставила его перейти от вневременной и атопиче- ской концепции философской речи, концепции, по его мнению, чересчур распространенной, к точному учету ее вписывания в историю.

Для древних это самопревзойдение, эта универсальная перспектива касается не только ученого и политика, но всего человеческого рода: греки первыми осмыслили единство человеческого сообщества, включая рабов, и первыми провозгласили себя «гражданами мира». На вопрос о смысле этой «универсальной перспективы» и ее связи с «универсальным законом» Канта, Пьер Адо подчеркивает сходства: у Канта «нравственность создает себя сама в неожиданном и в некотором роде героическом прыжке, благодаря которому мы переходим от ограниченной перспективы к универсальной перспективе», или еще от «„я", видящего только свой собственный интерес, к „я", открывающемуся для других людей и для Вселенной». Именно в этом и состоит наследие Сократа, который говорил афинянам: «Кто больше, чем я, забывал о себе, чтобы заботиться о вас?» Три другие темы тесно переплетаются с только что упомянутыми и замечательным образом выражены, намного лучше, чем можно было бы это сделать здесь несколькими словами, в небольшом сборнике текстов, завершающих книгу. С первой темой Пьер Адо встретился при защите диплома бакалавра, занимаясь Бергсоном, определявшим философию как «однажды принятое решение наивно всмотреться в себя и вокруг себя». Такое наивное восприятие он нашел у древних, например, в цитируемом им тексте Сенеки, но также у более близких к нашему времени художников или поэтов. С этим связано и чувство важности мгновения, беспрестанно выражаемое стоиками и эпикурейцами (это истинный смысл carpediem эпикурейца Горация), но также современниками, такими как Монтень или Гёте — только настоящее есть наше счастье; с этим богатством мгновения связано то, что Пьер Адо называет «чистым счастьем существования», умилением, но равно, у современников, тоской и даже ужасом перед загадкой существования. Как мы хорошо видим, все эти темы переплетаются друг с другом: так, «океаническое чувство» — это тонкое острие того, что Пьер Адо называет космическим сознанием; испытывать важность настоящего мгновения — единственного времени и единственного места, которые мы контролировали бы в огромности времен и пространств, частью которых являемся — это проживать каждый час, как если бы он был последним, но также и первым, как если бы мы смотрели на этот мир «наивно», в первый раз. И сознание принадлежности к миру, это также зачисление в сообщество людей, со всеми вытекающими отсюда обязанностями. Скажем ли мы, что Пьер Адо в свою очередь уступил соблазну построить безупречную систему? Ничего подобного. Всякая метафизика, всякая онтология отсутствуют в книге. Платон некогда пытался рационально доказать нам, что добродетель выгоднее порока, что мы должны делать добро в наших собственных интересах. Ничего похожего здесь. Нам ничего не доказывают. Нам не обещают счастья. На самом деле, нам совершенно ничего не обещают. Нам только говорят, что сегодня, так же как во времена Сократа или Марка Аврелия, некоторое количество принципов, направлявших повседневную жизнь этих философов, могли бы помочь и нам в жизни «более сознательной, более рациональной, более открытой для других и для безмерности мира». Таким образом, перед вами книга, написанная для всех. Может ли случится, что она не заинтересует людей, чья профессия состоит в преподавании философии? Я так не думаю. Смешение случайностей и предвидимых последствий привело к тому, что эта книга создавалась в три голоса, объединенных дружбой. Арнольд Дэвидсон преподает философию в Чикагском университете; именно он, главным образом, занимался распространением и переводами работ Пьера Адо в Соединенных Штатах. Некоторое время назад ему пришла идея организовать эти «Беседы». Поэтому, когда издатель Элен Монсакре, зная о давней дружбе, связывавшей меня с Пьером Адо и его женой, просила его согласия ответить на мои вопросы, мы решили все вчетвером, что эту задачу выполним мы с Арнольдом Дэвидсоном. Мы хорошо знали, что наши вопросы, наши интересы, наши компетенции были вовсе не одинаковы: Арнольд Дэвидсон настоящий философ, он в курсе всех современных философских проблем. Со своей стороны, на семинаре в L'Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales, я вела темы, которые были философскими лишь маргинально — такие, как астрология, богословские вопросы, стоический детерминизм. В результате — как в философских античных речах, — в этой книге присутствуют если не противоречия, то, по меньшей мере, повторы, темы, рассматриваемые не единожды, с разных точек зрения, вполне можно было бы сказать, ответы, адаптированные к слушателю, к «самодеятельному» или «профессиональному» философу: ее единство больше напоминает сонату, чем философское сочинение. Таким образом, вполне очевидно, что здесь речь идет не о построении системы, но о философии как способе жить.

Жанни Карлие

Пьер Адо — почетный доктор Коллеж де Франс, автор многочисленных трудов по истории античной философии, переводчик Плотина, Марка Аврелия, Эпиктета.

Жанни Карлие — старший преподаватель Школы высших знаний по общественным наукам (l'Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales) (Париж). Специализируется на позднем неоплатонизме, ведет семинар: «Философские идеи и религиозная практика на закате античности»; опубликованы ее работы по религиозной мысли поздних неоплатоников; работает над книгой о Порфирии, ученике и издателе трудов Плотина.

Арнольд И. Дэвидсон — профессор Чикагского университета, где преподает философию, историю наук и теологию; член редакционного совета журнала «Critical Inquiri». Автор книги: «Возникновение понятия сексуальности: Историческая эпистемология и концептуальное формирование» (The Emergence of Sexuality: Historical Epistemology and the Formation of Concepts. Harward, 2001); в настоящее время готовит к изданию лекции, прочитанные им в Коллеж де Франс в качестве приглашенного преподавателя. Опубликовано несколько его работ на темы современной французской философии — от Янкелевича и Левинаса до Кангилема и Фуко. Руководит переводами работ Мишеля Фуко на английский в Коллеж де Франс.

| >>
Источник: Адо Пьер. Философия как способ жить: Беседы с Жанни Карлие и Арнольдом И. Дэвидсоном / Пер. с франц. В. А. Воробьева. — М.; СПб.: Изд-во «Степной Ветер»; ИД «Коло».. 2005

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. ВВЕДЕНИЕ
  2. .ВВЕДЕНИЕ
  3. I. ВВЕДЕНИЕ
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. Введение
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. ВВЕДЕНИЕ