<<
>>

Глобально-стадиальный подход к истории и проблема революции. Магистральные и локальные революции

Основным научным недостатком той версии исторического материализма, которая существовала в СССР, была нерешенность вопроса о субъекте истории. Из этого недостатка логически вытекала неспособность понять механизм смены стадий исторического процесса — общественно-экономических формаций, что в свою очередь, мешало решить более частный вопрос о социальных революциях.

Критика догм советского истмата и, одновременно, марксистское решение игнорируемых им проблем даны в работах Ю.

И. Семёнова. Считая данную позицию наиболее совершенной на сегодняшний день интерпретацией исторического материализма, я буду опираться на нее.

Общепризнанным является, что историки занимаются изучением развития общества. Но реально человеческое общество всегда представляет собой совокупность множества конкретных отдельных обществ: Афины, Спарта, Франция, Россия и др. Каждое такое общество локализовано во времени и пространстве и является относительно самостоятельной единицей исторического развития. Отдельные, конкретные общества могут образовывать и обычно образуют более или менее целостные системы, которые тоже обычно именуются обществами: западноевропейское общество, общество Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии, Латинской Америки и т. п. Без понятия отдельного общества историки никогда не могли обойтись. Интуитивно оно понятно, но теоретически не разрабатывалось, присутствуя в исторических работах в неявном виде, имплицитно. Именно отдельные конкретные общества чаще всего имелись ввиду, когда историки говорили о государствах, странах, народах. Для обозначения отдельного конкретного общества Ю. И. Семёновым предложен термин «социально- исторический (социоисторический) организм» (сокращенно — «социор»).

Социор является первичным субъектом исторического процесса. Субъектом второго уровня — социорная система, третьего уровня — человеческое общество в целом.

Понятие социора изначально отсутствовало в историческом материализме. Не появилось оно и в советском истмате. Вместо него на роль субъекта истории, если этот вопрос вообще ставился, предлагались клас- сы639. Но классы существуют только как классы общества. Общество без классов возможно; классы без общества — нет. Введение понятия «со- циор» дает возможность адекватного познания исторического процесса с марксистских позиций.

Существуют два основных подхода к истории человечества. Первый из них заключается во взгляде на всемирную историю как на один единый процесс поступательного, восходящего развития человечества. Такое понимание истории предполагает выделение стадий развития человечества в целом. Поэтому его Ю. И. Семёнов называет унитарно-стадиальным. Возник такой подход в XVI-XVIII веках. Он нашел свое выражение в делении истории человечества на такие стадии, как дикость, варварство и цивилизация (А. Фергюсон и др.), в подразделении этой истории на охотничье-собирательский, пастушеский (скотоводческий), земледельческий и торгово-промышленный периоды (А. Тюрго, А. Смит и др.); тот же подход проявился и в выделении вначале трех, а затем четырех всемирно-исторических эпох в развитии цивилизованного человечества: древневосточной, античной, средневековой и новой (Л. Бруни, Ф. Бьондо, К.

Келлер и др.).

Марксистская концепция общественно-экономических формаций, наследуя достижения унитарно-стадиального подхода, наследует и его слабости. В своем ортодоксальном варианте она практически предполагает, что схема смены формаций реализуется в развитии каждого конкретного отдельного общества. В результате всемирная история предстает как сумма историй социоисторических организмов, каждый из которых в принципе, в норме должен «пройти» все формации. Провозглашая единство истории, ортодоксальная версия теории формаций практически сводит его к общности законов, действующих в каждом социоисториче- ском организме, примером чего служит приведенное выше высказывание Ю. И. Игрицкого.

Такой вариант унитарно-стадиального подхода назван Ю. И. Семёновым линейно — стадиальным. Линейно-стадиальными были и другие существовавшие в XIX-XX веках унитарно-стадиальные концепции, в том числе все концепции модернизации. Линейно-стадиальный подход резко противоречит историческим фактам.

Как реакция на недостаток такой интерпретации унитарно-стадиального подхода возникло второе основное понимание истории, которое названо автором плюрально-циклическим. Оно получило начало во второй половине XIX века в трудах Ж. Гобино, Г. Рюккерта, Ь. Я. Данилевского и стало ведушим на Западе в первой половине XX века. Особенно известны концепции О. Шпенглера и А. Дж. Тойнби.

Если теория формаций даже в своем линейном варианте формально исходит из единства истории, то этот подход, который сейчас принято называть «цивилизационным», исключает взгляд на историю как на единый процесс. Человечество делится на большее или меньшее число социальных образований (их называют по разному: культурно-исторические типы.

культуры, цивилизации, этносы и суперэтносы и т. п.), развивающихся совершенно независимо друг от друга. Каждое из них возникает, расцветает и с неизбежностью рано или поздно погибает. Иногда под цивилизациями понимаются социоисторические организмы (например, древнеегипетская цивилизация, китайская цивилизация), но чаще всего — системы социально-исторических организмов (античная цивилизация, западная цивилизация и т.п.). Единого исторического процесса с точки зрения этого подхода нет.

Главная заслуга сторонников плюрально-циклического подхода в том, что они привлекли внимание к тому, что человечество подразделяется на в значительной степени самостоятельные образования и что эти образования сосуществуют не только в пространстве, но и во времени, что они возникают и исчезают.

Тем самым они сделали неизбежным отказ от линейно-стадиального понимания истории.

Но значит ли это, что всемирной истории нет?

Ю. И. Семёнов ставит вопрос следующим образом: представляет ли собой схема смены формаций идеальную модель развития каждого социально-исторического организма, взятого в отдельности, или же она выражает внутреннюю необходимость развития только их всех вместе взятых, т. е. только всего человеческого общества в целом? Практически все марксисты склонялись к первому ответу, что делало теорию общественно-экономических формаций одним из вариантов линейно-стадиального понимания истории.

Но ведь вполне возможен и второй ответ, при котором общественно- экономические формации выступают как стадии развития человеческого общества в целом. Они могут быть и стадиями развития отдельных социально-исторических организмов. Но это не обязательно. Линейно- стадиальное понимание смены стадий находится в противоречии с исторической реальностью. Но кроме него возможно и другое — глобаль- но-стадиалъное, ярким примером которого является философия истории Гегеля.

Біобально-стадиальное понимание смены формаций Ю. И. Семёновым названо глобально-формационным подходом.

История человечества предстает в этом случае как история глобальной смены общественно-экономических формаций, история перехода лидерства от одного способа производства к другому во всемирном масштабе.

Кроме привычной смены одних производственных отношений другими внутри одного социора (буржуазные революции) Ю. И. Семёнов выделяет и другую форму исторической эстафеты — ультрасупериоризацию («перепрыгивание») социоров через уровень, достигнутый к тому времени прежними лидерами. Таким путем к историческому лидерству приходят античное рабовладение (VI-V века до н. э.) и феодализм (Х1-ХІІ века н. э.). При этом возникает не только новый способ производства, но, зачастую, и новые социоры.

Смена формаций — сущность исторического процесса, но исторический процесс несводим к своей сущности. Кроме основных, формаци- онных способов производства, существуют неосновные, не являющиеся стадиями всемирной истории — параформационные.

Разные социоры в одну историческую эпоху основаны на разных способах производства: лидеры — на формационном; остальные — на па- раформационных или прежнем формационном, устаревшем после появления нового лидера. В развитии отставших социоров может произойти супериоризация («подтягивание») к уровню лидера. Переход от одной па- раформации к другой или от формации к параформации — латерализация.

Общий ход истории человечества, насчитывающей 35-40 тыс. лет, выглядит так. Первобытный коммунизм сменяется первобытно-престижным, а затем предклассовым обществом, в которых формируются первые методы эксплуатации (доминарный — присвоение результатов труда человека, работающего в чужом хозяйстве, магнарный — присвоение результатов труда человека, работающего на чужой земле, нобиларный — присвоение результатов чужого труда знатью по праву рождения, протополитарный — присвоение результатов чужого труда предгосударством).

Последний становится способом производства, лежащим в основе первого классового общества — политарного (азиатского). Наступает эпоха Древнего Востока; доклассовые общества продолжают существовать. Из их толщи под влиянием классовых обществ Востока выделяются классовые общества более высокого типа: сначала параформационно- го (<доминомагнарного), затем формационного — рабовладельческого. Начинается античная эпоха, в которую с социорами-лидерами, давшими ей название, соседствуют политарные общества Востока, первобытные и предклассовые общества, а также параформационное (полиснополитар- ное) общество Спарты.

Крах Античности, выражающийся в замене рабовладения политар- но-магнарными отношениями, и процесс синтеза предклассовых обществ германцев с разлагающимися остатками классового общества Римской империи дают начало Средним векам, эпохе феодализма. Кроме феодальных социоров по-прежнему существуют общества других типов, в том числе в Северной (политомагнаризм) и Восточной (нобиломагнаризм) Европе, но лишь первые способны к преобразованию в социоры последней классовой формации — капиталистической. В период между феодальной и капиталистической формациями в Западной Европе имела место параформационная разновидность политаризма — абсолютистский политаризм. Параформационное общество Московской Руси, отличающееся от абсолютистского политаризма, Ю. И. Семёнов называет державополи- тарным, выделяя в нем системы собственно политарных и политарно- крепостнических отношений.

В эпоху капитализма — Нового и Новейшего времени — человечество невиданно быстрыми темпами объединяется сначала в мировую социорную систему, а затем, к концу XX века, в единый сверхсоциор — глобальное классовое общество с центром и периферией. Ю. И. Семёнов называет зависимый капитализм паракапитализмом, а капитализм центра — ортокапитализмом. В 1917-1991 годах у капитализма существовал параформационный соперник — неополитаризм, именовавший себя «реальным социализмом».

Специальных работ по теории революции у Ю. И. Семёнова нет. Проблема революции трактуется им традиционно: при смене формаций революция не обязательна. «Верно, что производственные отношения, возникнув, обеспечивают рост производительных сил. Действительно, на протяжении всей докапиталистической эпохи развития человечества, производственные отношения того или иного типа рано или поздно переставали стимулировать развитие производительных сил. Возникала поэтому необходимость в производственных отношениях нового, более высокого типа, которые обеспечили бы дальнейший прогресс производительных сил.

Но ошибочно было бы делать вывод о неизбежности революции, которая приведет к смене старых производственных отношений новыми. В развитии первобытного общества, например, революций не было. Старые производственные отношения постепенно отмирали и шаг за шагом замещались столь же постепенно возникавшими новыми. Здесь действительно новые производительные силы не только требовали новых производственных отношений, но и порождали их.

Однако в более поздних обществах рост производительных сил совершенно не обязательно вел к возникновению новых производственных отношений. Более того, случалось, что, когда экономические отношения переставали стимулировать рост производительных сил, наступал резкий упадок последних, что в принципе исключало появление новых, более прогрессивных производственных связей. Но даже, когда такого упадка не происходило, общество все равно могло оказаться в тупике. Старые производственные связи исчерпали свои прогрессивные возможности, а новые возникнуть в нем не могли.

Для человечества в целом выход состоял в том, что экономические отношения более высокого типа начинали формироваться не в этом социоисторическом организме, а в совершенно иных социорах, к которым и переходила ведущая роль в мировой истории...

Формулируя свою идею о смене старых социально-экономических отношений новыми в результате революции, К. Маркс прежде всего исходил из опыта смены западноевропейского феодализма капитализмом. Но и здесь было известное расхождение между формулировкой и реальностью. Буржуазные революции действительно имели своим результатом уничтожение феодальных отношений, хотя говорить об этом можно лишь с определенными оговорками: остатки этих отношений могли сохраняться еще очень долго. Но главное: буржуазные отношения возникли вовсе не в ходе и не в результате революцию. Они появились задолго до революции и последняя лишь обеспечила их превращение в господствующие.

Конечно, К. Маркс это прекрасно понимал. И все его сторонники, когда говорили о смене в результате революции феодальных отношений капиталистическими, всегда имели ввиду вовсе не возникновение капиталистического уклада производства, а его победу. Но когда эта формулировка применялась в самом общем виде, то ее нередко понимали буквально, что далеко не способствовало пониманию истории»640. От взглядов Н. И. Бухарина, К. Каутского и Я. С. Драбкина эта позиция отличается признанием антично-рабовладельческой революции641.

На мой взгляд, глобально-формационный подход дает ключ к проблеме возникновения нового общества — т. е. проблеме социальной революции. Глобальное понимание истории разрывает жесткую привязку смены формаций к смене способа производства внутри социора. Переход человечества на новую стадию истории (.магистральная социальная революция) может проходить не только в виде преобразования старого лидера, но и в виде появления нового. Тем более не подтверждается сведение социальной революции к революции «снизу». Ультрасупериоризация, супериоризация или латерализация — смена социального строя (революция), зачастую проведенная полностью или частично «сверху», но отнюдь не переставшая от этого быть революцией. Таким образом, мы имеем объективную основу для утверждения о многообразии форм социальной революции.

Глобально-формационная картина исторического процесса дает возможность указать, где, когда и как происходят и не происходят социальные революции. Введение понятия «параформация» помогает выделить социальные революции меньшего масштаба, чем магистральные, которые я буду называть локальными.

Всемирная история делится прежде всего на два периода: —

доклассовое общество, включающее первобытный коммунизм, первобытно-престижное общество и предклассовое общество642; —

классовое общество.

Первой магистральной социальной революцией был переход от доклассового общества к классовому, занявший длительное время и принявший разные формы в зависимости от формационной или параформацион- ной принадлежности появившихся классовых обществ. Власть перешла от общества к стоящему над ним государству. Возникла политика.

Это самая своеобразная из магистральных социальных революций, которой присущи определенные регрессивные черты. Это победа человека над слепыми природными силами ценой подчинения слепым социальным силам.

Дальнейшим магистральным социальным революциям, меняющим один способ эксплуатации на другой, присуща меньшая противоречивость В целом, они — вехи освобождения человека от социального гнета.

История классового общества есть прохождение человечеством следующих стадий, выделенных по господствующему способу производства (общественно-экономических формаций)643: —

политаризма; —

рабовладения; —

феодализма; —

ортокапитализма.

Формации как типы обществ существуют в отдельных социорах как общее в единичном.

Кроме указанных выше формационных способов производства, существуют параформационные — т. е. способы производства, не являющиеся стадиями всемирной истории. Социоры, принадлежащие к параформа- циям, могут образовывать систему, а могут существовать в единственном числе.

Для определения места социальных революций в истории выделение формаций недостаточно — необходимо видеть всю картину всемирной истории, а не только ее основу. Поэтому необходим более подробный анализ параформаций. Не претендуя на исчерпание проблемы, предложу свое решение.

Классифицировать параформации можно следующим образом.

Первая группа — «восходящие» параформации, непосредственно предшествующие появлению формаций, их преддверие: —

доминомагнарное общество полисов «архаической» Греции и Рима; —

политарно-доминомагнарное общество империи Каролингов644; —

абсолютистский политаризм.

Эти параформации, в отличие от всех остальных, не являются тупиковыми. Они вместе с формациями составляют историческую магистраль. Считать их формациями не позволяет краткость существования и неустойчивость. Их конец — это начало новой формации, новой стадии в истории человечества, образование новой мировой системы, это магистральная социальная революция. Революции в отдельных социорах — ее части. Термин «мировая революция» представляется менее удачным, так как мировой в точном смысле слова характер имели лишь переход к классовому обществу и переход к капитализму.

Следует согласиться с Ф. Энгельсом и Э. Мейером в вопросе об антично-рабовладельческой; с Ж. Дюби и Р. Фоссье в вопросе о феодальной революции. Они прошли в виде революции-возникновения; первая — «сверху» под давлением народных масс, вторая — силами самого класса феодалов.

Буржуазные революции в ведущих странах происходили «снизу» силами буржуазии и народных масс; в странах, осуществлявших супериори- зацию — путем революции «сверху».

В Европе они свергали не феодализм (это задача абсолютистской революции), а абсолютистский политаризм, попутно упраздняя феодальные пережитки. В Японии был свергнут обычный политаризм.

Для Ф. Фюре и сходно мыслящих историков (А. Коббен, Э. Jle- руа Ладюри) отсутствие феодального способа производства в предреволюционной Франции является еще одним аргументом против применения понятия «буржуазная революция» к событиям 1789-1794 годов645.

Сложность буржуазных революций — в том, что при капитализме отдельные социоры существуют и сами по себе, и как части мира-системы. Подъем с периферии на полупериферию, и тем более — из полупериферии — в ядро, наталкивается на сопротивление других социоров, уже занявших там места. Недаром буржуазная Англия возглавляла борьбу против буржуазной революции во Франции, а во время гражданской войны в США поддерживала Юг. Такой же была политика Голландии во время Английской революции.

Поэтому прорыв в ядро — всегда ортокапиталистическая революция: классическая буржуазная «снизу», социорно-освободительная, социорно- объединительная или революция «сверху».

Чем более укреплялся мир-система, тем труднее было новым конкурентам пробиться в его «верхи». В этом — причина идеологии национализма, присущего буржуазному обществу: революционной для восходящих стран и реакционной для удерживающих позиции наверху.

В этом же — причина так называемой «незавершенности» буржуазных революций (Германия, Италия, Испания, Португалия, Япония), т.е. компромисса революционного движения с внешней контрреволюционной силой.

«Незавершенность» революций в этих странах, оцениваемых так по логике линейно-стадиального подхода к истории (по сравнению с классическими буржуазными), обычно считалась следствием недостаточной революционности их буржуазии. Это объяснение замыкалось в себе самом: отсталость порождает нерешительность, нерешительность порождает отсталость. Попытка найти выход вела к волюнтаризму, особенно заметному у А. Грамши.

Итальянский историк Розарио Ромео (1924-1987), возражая Грамши, писал: «аграрная революция на якобинский лад в Италии вызвала бы создание антиитальянской коалиции всех крупнейших европейских держав, заинтересованных в социальной консервации»646.

Аналогичен взгляд многих немецких историков на причину неудач революции 1848 года в Германии647.

Мнимая незавершенность была на деле максимально возможной завершенностью. Слабость и нереволюционность полупериферийной и периферийной буржуазии поддерживалась буржуазией «ядра».

Однако в XX веке в этих странах (кроме Испании и Португалии) восторжествовал ортокапитализм как следствие «экспорта революции», который при капитализме успешен только как «экспорт революции сверху». Именно это явление имело место в послевоенных Западной Германии, Италии, Японии под воздействием США и других ортокапиталистических стран, на что первым, очевидно, обратил внимание М. JI. Тузов в книге «Революция и история» (1991):

«В новейшей истории есть удачные примеры экспорта, „введения" извне социально-политической системы... Имеется в виду послевоенное развитие Германии и Японии. Эти страны не просто проиграли вторую мировую войну и были оккупированы. В Германии проводилась политика денацификации... что можно рассматривать применительно к западной зоне как осуществление своеобразных демократических революционных преобразований... Изменения носили радикальный характер»648.

Возможно, что автор даже преуменьшил радикальность этих преобразований: была проведена не только политическая, но и социальная революция в точном смысле этого слова. Результатом ее стало уничтожение политарно-капиталистического способа производства и утверждение ортокапиталистического.

Причина этого уникального явления, конечно, не в благородном желании США создать себе конкурентов, а в необходимости противостоять неополитаризму. Это еще один всемирно-исторический результат революции в России.

Таким образом, ядро капиталистического мира-системы сформировано пятью разными видами ортокапиталистической революции: —

классическая буржуазная «снизу»; —

социорно-освободительная; —

социорно-объединительная; —

революция «сверху»; —

«экспорт революции сверху».

С середины XX века возможности расширения ядра исчерпаны — поэтому в паракапиталистических странах уже не может быть никаких буржуазных ортокапиталистических революций.

Период феодализма делит надвое «коммунальная революция» (О. Тьерри), которую также можно назвать купечески-бюргерской. Однако она не является «внутриформационной». Наличие такого типа социальных революций — предположение С. JI. Утченко, выдвинутое в защиту идеи «римской революции»649. Думаю, что таких социальных революций нет (надстроечные революции — все «внутриформашюнные»). Победа нового класса — победа нового способа производства. В Западной Европе после победы данной революции существовало уже не феодальное, а феодально-бюргерское общество. Рассматривать их как формацию и па- раформацию или как две формации — сложный вопрос, выходящий за рамки моей работы.

«Коммунальная революция» — социальная революция особого типа — менее значительная, чем магистральная, но более значительная, чем локальная. К данному типу революций возможно отнести и возникновение других «восходящих» параформаций, заполняющих промежутки между классовыми формациями. Подходящим названием для них будет «малые магистральные» революции.

Одна из них была впервые выделена Н. А. Рожковым как «дворянская революция», понимаемая, однако, слишком узко — как установление крепостничества. Думаю, что сутью данного перелома было установление абсолютизма, поэтому более точным будет термин «абсолютистская революция».

Возможно, есть основания и для выделения другой малой магистральной революции. Историки говорят о «глубокой социальной ломке VII - начала VIII веков»650, затем — об «аграрном перевороте, произошедшем во Франкском государстве в VIII веке»651 и о заложенной Карлом Мартеллом «социальной основе нового общества»652.

Сведения об этом историческом периоде скудны, но факт исторического перелома бесспорен. Для Франкского государства, ставшего впоследствии империей Каролингов, он начался в VII веке с объединения страны, осуществленного майордомом королевства Австразия Пипином II. Социорно-объединительный переворот перерос в социальный, пик которого приходится на 730-е годы — на правление майордома Карла Мартелла, подчинившего земельных собственников государству и создавшего из них постоянную армию («бенефициальная реформа»). В 751 году власть в преобразованном социоре перешла к основанной им династии. Новый способ производства вскоре доказал свое превосходство победами Карла Великого. Данный перелом, рассматриваемый как целое, очевидно, может быть назван «каролингской революцией», плоды которой Европа собрала во время «каролингского возрождения».

Вторая группа — «боковые» параформации: — полисный политаризм Спарты;

—* политомагнарный строй обществ средневековой Северной Европы; —

нобиломагнарный строй обществ средневековой Восточной Европы, включая русские княжества; —

купечески-бюргерский строй городов Северной и Средней Италии XI-XVI веков; —

державный политаризм Московской Руси.

Имеет место движение не вперед, а вбок, отклонение от исторической магистрали, сочетание прогресса при возникновении и тупиковости в будущем. Поэтому применительно к этой группе параформаций можно говорить о локальных социальных революциях, утверждающих новый, временно прогрессивный, но недолговечный и тупиковый общественный строй.

Первым локальным социальным переворотом был переворот в Спарте, известный под названием «реформ Ликурга» и во многом остающийся загадочным явлением.

- Его датировка до сих пор является дискуссионной: либо он проходил с X по VI век до н. э. (от Ликурга до реального исторического лица — эфора Хилона), либо только в VI веке до н. э. (тогда Ликург — мифический персонаж). Наиболее вероятно, что имели место два переворота — (1) переход от предклассового общества к классовому доминомагнарному, как и в других полисах Греции, но с некоторыми особенностями (время «Ликурга») и (2) переход от него к полисному политаризму, присущему уже только Спарте (VI век до н. э.). В этом случае ссылка на Ликурга маскировала возникновение нового строя под реставрацию старого. Вопрос о том, не был ли этот строй изначально регрессивен, не рассматривался в связи с общим невниманием к регрессу, хотя упадок ремесла в новой Спарте общепризнан653. Если это так, то «реформы Ликурга» — первая в истории антиреволюция.

В работах западных историков можно встретить определение переворота VI век до н. э. как «спартанской революции»654. Этим подчеркивается глубина переворота. Характер же (прогресс или регресс) остается в тени.

Локальные революции представляют собой победу способа производства, отклоняющегося от магистрали. Так, купечески-бюргерский строй городов Италии (а также Дубровника) — результат полной победы коммунальной революции над феодализмом, ее венец и предел открытых ею возможностей. История купеческих республик, в отличие от истории человечества, кончилась строем, установленным этой революцией.

От этого процесса следует отличать иной — возникновение республик Великого Новгорода (1136-1478) и Пскова (1348-1510). Ю.И.Семёнов определяет его как победу великообщинных институтов власти над ми- литарными (княжескими)655. На мой взгляд, возможно рассматривать новгородское антикняжеское восстание 1136 года как локальную социальную революцию «снизу», отличную от коммунальной. По сравнению с западноевропейскими городами русские республики отличает слабость ремесленной массы в борьбе с патрициатом (боярством): отсутствие цехов как политической силы. Формально больший демократизм (вече) не компенсировал этой слабости, так как не давал возможности свержения власти патрициата, консервируя ее и оставляя республики в историческом тупике. Соответственно, возможность возникновения и тем более победы капиталистического способа производства, т. е. буржуазной революции, выводящей на историческую магистраль, исключалась.

Конец истории «боковых» социоров мог быть ознаменован не только новой революцией, как на исторической магистрали, но и антиреволюцией и/или гибелью. Таковы судьбы Спарты, итальянских республик и восточноевропейских королевств.

Северная Европа вышла на историческую магистраль через установление абсолютизма и ортокапиталистические революции «сверху».

Наиболее ярко656 смена параформаций через локальные социальные революции видна в истории России. Русские княжества и республики в результате первой локальной социальной революции «сверху» XV-XVI веков образовали державополитарное общество Московской Руси. Вторая локальная социальная революция в России создала паракапитализм; третья — неополитаризм.

Прогрессивный характер событий XV-XVI веков, включающих со- циорно-освободительный (до 1480 года), социорно-объединительный (до присоединения Пскова в 1510-м и Рязани в 1521 годах) и, наконец, социальный переворот, иногда подвергается сомнению.

Так, А. А. Зимин (1920-1980) в книге «Витязь на распутье» (1980, опубликована в 1991), принимая желаемое за действительное, утверждал, что «в конце XV - первой половине XVI века в России происходила борьба двух тенденций развития страны. Стоял вопрос, по какому пути пойдет Русь: по предбуржуазному, который развивался на Севере с его соледобывающей промышленностью или по крепостническому»657. В этом случае победа Москвы — регресс: «Люди из прошлого, заглянувшие в будущее (имеется в виду „ пред буржуазный" Русский Север. — Г. 3.) были раздавлены людьми, жившими в настоящем»658.

В основе такого взгляда — не только естественное моральное неприятие методов объединения Руси московскими князьями, завершившегося политарным террором опричнины, но и линейно-стадиальный подход к истории, предполагающий либо параллельный прогресс социоров, либо застой. На мой взгляд, альтернативой политаризму было прозападное господство крупных землевладельцев, ведущее к распаду страны, пример чего дает Речь Посполитая. Капиталистической альтернативы для Руси не было. Витязь на распутье выбирал между плохим и очень плохим путями, между жизнью в рабстве и смертью в рабстве; политаризм означал жизнь.

Третья группа — «нисходящие» параформации, представленные на данный момент одной, а именно — антично-политомагнарным обществом Римской империи.

Здесь «развитие» совпадает с «деградацией» способа производства, ведущей к гибели и только к гибели. Никакие революции, на мой взгляд, в данном случае невозможны. Хотя, конечно, противодействие регрессу не исключается, но оно слабо и нежизнеспособно. Когда развитие идет вниз, качественный скачок (антиреволюция) тоже ведет вниз, причем в этом случае он имел магистральный характер. В результате антиреволюции I века до н. э. был уничтожен формационный, т. е. бывший стадией в развитии человечества, способ производства.

Последующая гибель антично-политомагнарной параформации была одновременно гибелью социора — Римской империи.

Не было ни «революции рабов» И. В. Сталина, ни «революции варваров» Б. Ф. Поршнева, ни «пролетарской (солдатской) революции» М. И. Ростовцева, ни «крестьянской революции, оборванной термидором» С. JI. Утченко, ни «стихийной антирабовладельческой революции», ни непрерывной эволюции с постепенным рождением феодализма.

Был исторически обреченный героизм Спартака и Аристоника, стремившихся уничтожить рабовладение, и еще более бесплодный героизм Гракхов и убийц Цезаря, стремившихся этот строй сохранить. И те, и другие были сметены историей; победа пришла к силам регресса (госаппарату и землевладельцам, а не «вооруженному пролетариату» М. И. Ростовцева), чей успех можно сравнить с меткостью самоубийцы.

Античность погибла «вместе с борющимися классами», и об устойчивом прогрессе в Европе можно говорить только начиная с VIII века. История не прервалась, но прогресс VIII века не отменяет факт регресса десяти предыдущих веков.

Империя Каролингов уступает Римской во всех отношениях, кроме одного — направления развития. Римскую империю создал регресс; Каролингскую — прогресс. Первая была падением с очень большой высоты; вторая — подъемом с очень низкого уровня.

Варварское завоевание дало возможность выхода из тупика — возможность прогресса не для обреченного Рима, а для человечества в целом — но само ни прогрессом, ни тем более революцией не являлось. Не была носителем прогресса и землевладельческая знать Империи, отнюдь не равная еще не возникшему классу феодалов. Напротив, именно ее господство вело Рим к гибели. Только синтез римского и варварского укладов, известный под именем «романо-германского», а не сами эти уклады, открывал дорогу прогрессу.

Не исключено, что в недалеком будущем деградация капиталистического способа производства даст человечеству иной и последний вариант «нисходящей» параформации. Тогда цепь нынешних контрреволюций в бывших неополитарных странах и реакционных реформ на Западе окажется прологом мировой антиреволюции, закономерным концом которой станет гибель человечества.

Начиная с XVI века капиталистический способ производства, распространял свое влияние на остальной мир, порождает две новые группы параформаций —? четвертую и пятую.

Четвертая группа — периферийные параформации, дополняющие ортокапитализм, среди которых можно выделить, как минимум: —

крепостничество; —

плантационное рабство; —

зависимый капитализм; —

политарно-ортокапиталистический строй обществ нацистских Германии, Италии, Японии.

В условиях капиталистического мира-системы локальным прогрессом является повышение уровня отдельного социора в рамках системы, что достигается прогрессивными реформами, или выход социора из системы, что достигается революцией. Регрессом — понижение уровня (реакционные реформы) или такой выход из системы, который ведет к деградации общества (антиреволюция).

Прогрессом на мировом уровне была бы смена капитализма бесклассовым обществом. Регрессом — смена капитализма классовым обществом с деградирующими производительными силами. Ни то, ни другое пока не произошло, хотя второе очень вероятно. И. Валлерстайн, не признающий наличие отдельных социоров, не признает и локальный прогресс. Думаю, что это неверно.

Интеграция в мир-систему проводилась путем колонизации. Место колониализма в развитии человечества с трудом поддается однозначному определению. С одной стороны, это уничтожение прежних социоров. С другой — такое их уничтожение, которое расчищало почву для возникновения новых социоров, причем более прогрессивной параформации — зависимого капитализма. В то же время сама прогрессивность этой параформации является таковой только для докапиталистических обществ. По сравнению с ортокапиталистической формацией она — тупиковая ветвь развития.

В общем, колониализм можно определить как регресс, содержащий возможность прогресса, небезнадежный регресс. Сама форма колониального управления по сути есть только переход незападного мира к зависимому капитализму.

Но зависимость не всюду вела к деградации. В рамках зависимого капитализма возможен определенный прогресс, поэтому переход к нему без колониального завоевания носил для незападных (не знавших городов-коммун, эволюция которых привела к появлению капитализма) обществ прогрессивный характер и может рассматриваться как локальная социальная революция, проводимая, в основном, «сверху». Издержки ее колоссальны, но она спасала социоры от распада.

Примеры этой революции также немногочисленны. Почти все зависимые социоры возникли в последние два века уже как зависимые и никогда не переживали социальных революций. Они — в полном смысле слова продукт мирового капитализма. Преобразования в них, за исключением отмены плантационного рабства, не выходят за рамки политических, так как оставляют у власти агентов западного капитала.

Революционный переход с докапиталистической стадии на стадию зависимого капитализма, на мой взгляд, совершили Россия конца XVIII - середины XIX века, Испания 1808-1876, Португалия 1820-1852 и Иран 1905-1925 годов. Завершающий этап переворота в Испании (1868-1876) и Иране (1921-1923) носил социорно-объединительный характер, проходя в форме гражданской войны.

Паракапитализм ни в коем случае не являлся целью этих революций, но при ликвидации докапиталистических укладов побеждал именно он: на волю первым вырывается тот, кто сидит ближе к выходу. «Больше капитализма» для стран, уже втянутых в мировое разделение труда, означало «больше зависимости». В то же время сохранение политического суверенитета пробуждало стремление «догнать» Запад, поэтому дальнейшая история этих социоров стала чередой революций и контрреволюций.

На мой взгляд, речь должна идти не о другом переходе к тому же капитализму («незавершенная буржуазная революция»), а о другом переходе к другому капитализму. «Незавершенность социальной революции» — фиктивное понятие.

Существование иных незападных659 стран, избежавших полной колонизации, оказалось несовместимо с паракапитализмом: исчезали либо страны (Османская империя), либо паракапитализм (Китай). Выход Японии на историческую магистраль — уникальное исключение.

Наконец, XX век дал образец параформации, одновременно отрицающей и утверждающей капитализм, в которой часто и не без оснований видели прообраз будущего регресса всей капиталистической системы. Это политарно-капиталистический синтез нацизма. Его целью было завоевание мирового господства внутри капиталистической системы, что обрекало политарно-капиталистические социоры на беспрерывную войну со всем остальным миром, закономерно закончившуюся поражением.

Поэтому весьма слабый прогрессивный элемент в нацизме (завоевание независимости, ограничение капитализма) полностью перекрывался регрессивным (потеря независимости в результате проигранной войны, двойной гнет политаризма и капитализма). Судить о плодах нацизма по возросшему количеству радиоприемников в немецких семьях до войны, как это делают И. В. Стародубровская и В. Л. May, значит считать войну и поражение Германии случайными.

«Нацистских революций» не было. Перевороты носили антиреволюционный характер. Своеобразие их состоит в том, что они, в отличии от прежних антиреволюций, частично проходили «снизу».

Крушение же системы политарно-капиталистических отношений вполне может быть названо революцией: «сверху» в послевоенных Германии, Италии, Японии, в Испании в 1975 году или «снизу» — «революция гвоздик» 1974 года в Португалии. Видимо, строй Испании и Португалии остался паракапиталистическим, но свержение фашизма сделало возможным их интеграцию в состав Европейского Союза, что является прогрессивным надстроечным сдвигом.

Выход из состояния зависимости возможен только революционным путем, ведущим к созданию параформационных обществ новой группы.

Пятая группа — параформаиии, возникшие в противовес капитализму: —

неополитаризм в СССР и других «социалистических» странах; —

неополитарно-паракапиталистический строй так называемых «стран- изгоев» (Иран с 1979 года; Ливия с 1969 года; Ирак при власти партии Баас).

Реальной (не декларируемой) целью революций и реформ в зависимых странах является достижение независимости от мирового капитализма. Она была достигнута в странах индустриального неополитаризма, правда, на исторически краткий срок и крайне тяжелой ценой. История не знает легких путей: за прогресс всегда приходится платить, но его отсутствие обходится еще дороже.

Здесь и дальше речь идет именно об индустриальном (не аграрном, как в Кампучии Пол Пота) политаризме. Аграрный политаризм для XX века — абсолютный регресс; переход к нему — антиреволюция, хотя субъективной целью ее участников была революция. Революционным стало его уничтожение с помощью «экспорта революции» из Вьетнама; единственное столкновение двух видов политаризма кончилось победой сил прогресса. Является ли аграрный политаризм новейшего времени особой регрессивной параформацией или простым возрождением древневосточных порядков — предмет отдельного исследования. Кампучийский регресс, уникальный по форме («снизу»), не уникален по содержанию. На наших глазах аналогичный строй возникает «сверху» в Туркмении: уничтожение городской культуры идет давно, а осенью 2002 года президент С. Ниязов (Туркменбаши) предписал переселять «нарушителей общественного порядка» из городов на целинные земли. Выполнение этого указа приведет к исчезновению городского населения, как в Кампучии. Впрочем, для Туркмении сохраняется и паракапиталистическая перспектива.

Самостоятельный переход той или иной страны к неополитарной параформации был локальной социальной революцией, как и в случае с прежними «боковыми» параформациями, притом революцией «снизу». Часть стран Восточной Европы в 1940-е годы перешла к неополитаризму путем «экспорта революции». Там, где революция происходит без полного устранения прежних «верхов» (Иран, Ирак, Ливия), разрыв с зависимостью не так радикален, как при неополитаризме. Там возникает симбиоз старых и новых порядков, названный выше неополитарно-паракапиталистическим. Возможности прогрессивного развития на его основе невелики: оно начинается ограничением зависимости, а завершается ее возвратом (Турция, Египет, Алжир), но не в силу безнадежных попыток завоевать мир, как при нацизме, а в силу сохранения компрадорской буржуазии как класса.

Независимость предполагает диктатуру, но обратное неверно. Например, имеющий схожие с нацизмом политические черты строй стран Восточной Европы (от Финляндии до Греции) 1920-1930-х годов, установленный в результате государственных переворотов «сверху», явно оставался в рамках зависимого капитализма, ориентированного на один из двух блоков тогдашнего центра — англо-французский или немецкий. Не исключено, что то же будущее суждено России, и выбирать нам предстоит между диктатурой в единой стране или в нескольких, на которые она распадется.

Все революции происходят в обществе. Однако понятия «социальная революция» и «революция в обществе» не совпадают. Существуют, во-первых, надстроечные революции и, во-вторых, революции в развитии производительных сил (технические). Они не являются темой моей работы, но краткая характеристика, способствующая их отграничению от социальных революций, полагаю, будет уместной.

Социальная революция охватывает общество в целом: базис и надстройку. Качественное изменение базиса неизбежно меняет и надстройку. Но обратное неверно. Качественные сдвиги в надстройке, вполне заслуживающие название «революция», не обязательно преобразуют базис. Общество, пережившее надстроечную революцию, не изменяет своей формационной или параформационной принадлежности. Способ производства остается тем же.

Среди надстроечных революций наиболее важны надстроечные политические. Остальные — революции в различных сферах культуры: науке, философии, искусстве, религии, праве, семейных отношениях, образовании, быте и т. д. — можно объединить под названием «культурные революции». Это тоже переход власти, отдаленное эхо социальных революций — власть одних идей над общественным сознанием сменяется властью других.

Надстроечные политические революции происходят там, где надстройка изменена недостаточно сильно (тогда они следуют за социальными), или создают новую надстройку — там, где необходимо создать новый социор (тогда они могут перерасти в социальные).

В первом случае это — революции, установившие демократическое правление, демократические революции.

Само понятие «демократия» требует пояснений. Оно внутренне противоречиво: в классовом обществе, где есть «власть» и есть «народ», не может быть «власти народа». Демократия, понимаемая дословно — такая же фикция, как ненасилие. Но уровень участия «низов» в управлении государством (уровень «демократичности» режима) может быть различным.

И античные полисы, и средневековые коммуны знали политические революции, временно менявшие режим власти в сторону демократизации660. Основой было расширение социальной базы власти — либо в рамках одного класса, либо с привлечением союзников. Однако новый класс к власти не приходил — социальной революции не было. Такой характер носил второй (цеховой) этап коммунальной революции.

В еще большей степени это относится к демократическим преобразованиям в капиталистическом обществе. Капитализм требует равного доступа к власти для всех членов класса буржуазии — иначе одна из групп получает преимущество в конкурентной борьбе. Поэтому неизбежны политические революции, направленные на установление демократического политического режима — буржуазно-демократические, от которых выигрывает не только буржуазия, но и все общество в целом. Таковы революция 1848 года во Франции, Ноябрьская 1918 года в Германии и др. Поскольку демократия в классовом обществе всегда находится под угрозой, результаты этих революций в принципе могут быть отменены контрреволюцией.

Во втором случае это — национально-освободительные (вернее, соци- орно-освободительные) революции. Возникновение нового социора путем отделения части территории другого социора — революция в том случае, если этого требует большинство населения этой территории; форма может быть разной — восстание (Бельгия, 1830 год) или референдум (Норвегия, 1905 год).

Формы могли комбинироваться: Ирландская революция 1916-1949 годов включала и неудавшееся восстание 1916 года, и войну (в том числе гражданскую) 1919-1923 годов, и мирное достижение независимости в 1949 году. Эта революция обладала многими характерными чертами революций «третьего мира», хотя и происходила в географически европейской стране. Как и в других зависимых странах, в Ирландии революция вначале мыслилась ее идеологами (У. де Блокомом в книге «За что стоит Шинн Фейн») как социальная, ведущая к некапиталистическому обществу — эгалитаризму в духе Прудона. Капитализм отвергался как привнесенное колонизаторами явление, чуждое ирландскому народу и его религии; одновременно У. де Блоком ссылался на мысль Маркса о возможности для России миновать капитализм и перейти к социализму через сельскую общину, считая, что этот путь столь же подходит для Ирландии661.

Конечно, это были иллюзии. Ирландия, очевидно, по сей день принадлежит к периферийному миру, хотя и к привилегированной его части: на Западе ее называют «кельтским тигром» по аналогии с «азиатскими тиграми» (Тайвань, Сингапур, Южная Корея) —- индустриальными зависимыми странами.

Большинство социорно-освободительных революций остаются в сфере политики, не создавая новый строй.

Так было и в первой национально-освободительной революции Нового времени — гуситском движении 1419-1434 годов. Социальной революции не произошло — в городах немецкую олигархию сменила чешская, положение крестьян не изменилось, власть осталась у землевладельцев (панов), из среды которых выделились магнаты, направившие Чехию по регрессивному восточноевропейскому пути. Чехия, став независимым социором, все равно разделила судьбу Польши, где в XV веке не было проблемы иностранной власти и национально-освободительных революции.

Совсем иным был результат, когда в политической социорно-освобо- дительной проявлялась буржуазная социальная революция: Нидерландская 1566-1609 годов; Американская 1775-1783 годов. Достижение независимости означало переход к ортокапитализму.

В иных исторических условиях ту же задачу выполнили социорно- объединительные революции, целью которых была ликвидация раздробленности, поддерживаемой внешними силами. Именно их (а не любых революций «сверху») отличительным признаком была политика «железа и крови», без которой невозможно победить сепаратизм. Сама по себе эта политика победы не гарантирует (неудача попытки социорно-объ- единительной, «буржуазно-централистской», как ее называл Е. В. Тарле662, революции 1908-1913 годов в Турции, не спасшей страну от распада).

Социорно-объединительные революции могли проходить в разной форме: в основном «сверху» (Германия 1848-1871 годов); «сверху» и «снизу» (Италия 1820-1871 годов); в виде гражданской войны в формально единой стране (США 1861-1865 годов, Япония 1868-1877 годов; Швейцария 1847 года).

В объединенной стране быстро побеждал ортокапитализм. Отсутствие такой революции погубило империю Габсбургов (Австро-Венгрию), где капиталистические преобразования осуществлялись с середины XVIII века, успешно, но неравномерно в разных частях страны, все больше распадавшейся на отдельные социоры.

События 1848-1849 годов в германских государствах были не «незавершенной буржуазно-демократической революцией», а начальным этапом социорно-объединительной, показавшим невозможность объединения Германии «снизу». Объединение могло произойти только «сверху», в виде поглощения Пруссией остальных государств, а не в виде равноправного слияния. Не случайно прусский король Фридрих-Вильгельм IV отказался в 1849 году принять «снизу», от депутатов франкфуртского пар- ламента, императорскую власть, которую его преемник Вильгельм I принял от подчиненных ему монархов после объединения «сверху» в 1871 году.

Думаю, что надстроечной политической социорно-объединительной революцией является идущая с 1992 года интеграция стран Европы в единый социор (Европейский Союз). Как и прежние революции, она встречает противодействие извне — в данном случае со стороны США.

Для зависимых стран «третьего мира» политическими социорно-осво- бодительными являются революции, свергнувшие колониальный гнет. Последующие свержения диктаторских режимов, не сопровождающиеся разрывом зависимости — также надстроечные политические революции (Гаити, 1986 год; Заир, 1997 год, возможно, отстранение от власти хунты в Чили в 1989-1990 годах и ликвидация апартеида в ЮАР в 1994 году и т.д.), но, в отличие от буржуазно-демократических революций в Европе, их результаты еще менее устойчивы — для зависимых стран, за редким исключением, долгое существование даже умеренно демократического режима противопоказано. К числу таких (а не европейских буржуазно-демократических) революций, на мой взгляд, относятся и Февральская 1917 в России, и португальская 1910, и испанская 1931 года революции.

Российский император или португальский король выполняли ту же функцию главы прозападного режима в зависимой стране, что и любой тропический диктатор второй половины XX века. Их свержение само по себе не избавляло от зависимости, а лишь меняло политический режим663.

От социорно-освободительных революций следует отличать образование новых социоров в результате гибели старых (распад Австро-Венгрии, Югославии, Чехословакии, СССР).

Образование нового социора также не является революцией, если оно происходит путем отторжения части территории в интересах другого социора, по какой-либо причине предпочитающего не прибегать к прямой оккупации (Панама, 1903 год; Босния и Герцеговина, 1995 год).

Революцией не является образование нового социора путем переселения людей на новую территорию (античная колонизация, колонии викингов, государства крестоносцев, европейские переселенческие колонии, Государство Израиль). В этом случае происходит не возникновение нового строя или политического режима, а расширение зоны распространения старого (или его перемещение — в Исландию из Норвегии были перенесены отношения предклассового общества, сменившегося в Норвегии классовым).

Более сложен случай завоевания. Оно может способствовать революционному преобразованию завоеванных социоров в случае, если завоеватель ставит целью «экспорт революции», который лучше называть экспортом социальной системы через «революцию извне».

Это, весьма редкое, явление имело место на раннем этапе завоевательных войн Французской республики против итальянских и немецких абсолютистских государств, а также в политике стран антигитлеровской коалиции: на Западе — после 1945 года, на Востоке — начиная с присоединения к СССР Западной Украины и Белоруссии в 1939 году и прибалтийских стран в 1940 году.

Думаю, что можно присоединиться к мнению Л. Д. Троцкого: «Никто не говорит, что советская бюрократия всегда и всюду хочет и может совершить экспроприацию буржуазии. Мы говорим лишь, что никакое другое правительство не могло бы совершить того социального переворота, который кремлевская бюрократия, несмотря на свой союз с Гитлером, увидела себя вынужденной санкционировать в Восточной Польше: без того она не могла бы включить ее в состав СССР»664. Там же, возражая Шахт- ману, Троцкий пишет: «Шахтман напоминает нам, что войны буржуазии в один период были прогрессивны, в другой — стали реакционны, и что поэтому недостаточно дать классовое определение государства, ведущего войну Это рассуждение не выясняет вопрос, а запутывает его. Буржуазные войны могли быть прогрессивны, когда весь буржуазный режим был прогрессивным, другими словами, когда буржуазная собственность, в противовес феодальной, являлась фактором движения и роста. Буржуазные войны стали реакционными, когда буржуазная собственность стала тормозом развития. Хочет ли Шахтман сказать в отношении СССР, что государственная собственность на средства производства успела стать тормозом развития, и что расширение этой собственности на другие страны является элементом экономической реакции?»665 Бесспорно, что в то время политаризм еще не изжил себя; его распространение на зависимые страны было экспортом прогресса, а не регресса.

В настоящее время ту же позицию занимает Б. Кагарлицкий: «Подобно наполеоновским завоеваниям в Европе XIX века, советская экспансия в Восточной Европу была не просто попыткой завладеть чужой территорией ради эксплуатации ее ресурсов и населения. Вместе с советской „моделью власти" приходили и новые общественные отношения... Происходила быстрая модернизация стран Восточной Европы »666.

Это относится и к Прибалтике. Так, в независимой Эстонии отсутствовали государственные пенсии, здравоохранение и образование были платными, поэтому не училось 40 % детей. Для того чтобы они пошли в школу, надо было ликвидировать власть эстонской и мировой буржуазии на территории Эстонии, т. е. Эстонию как отдельное периферийное государство. После присоединения к СССР за год выпуск промышленной продукции вырос на 63 %, свыше 80 тыс. крестьян-бедняков получили 330 000 гектаров земли, была ликвидирована безработица и снизилась квартплата. СССР не только не грабил Прибалтику — он подтягивал ее до своего уровня667.

Политику экспорта неополитариой (но ни в коем случае не социалистической) революции СССР проводил и после войны, вплоть до неудачи в Афганистане. Власть в ДРА довольно долго находилась в руках наших «советников»668. Разумеется, экспорт передового общественного строя извне — наихудший вариант революции. Тем не менее это — прогресс, а не регресс.

Но, как правило, завоевание даже более передовыми социорами означает для побежденных только регресс, так как передовой общественный строй на завоеванную территорию не переносится. Нынешняя оккупация США и их союзниками Афганистана и Ирака имеет целью не преобразование афганского и иракского общества, а лишь поддержание статус-кво. Тем более регрессом является завоевание отсталым социором передового (монгольское иго).

Политические революции и прогрессивные реформы составляют линию политического прогресса. Примеры прогрессивных реформ общеизвестны — реформы Петра I в России, «новый курс» Ф. Рузвельта в США и т. д.

Прогрессивная политика предполагает учет интересов как социора в целом, так и его трудящихся классов. Действия, игнорирующие об- щесоциорные интересы в пользу классового эгоизма низов, являются не прогрессивными, а популистскими. Не будучи реакционными, они стимулируют реакцию — господствующие классы, которые всегда лучше организованы, берут быстрый и кровавый реванш.

Линию политического регресса, называемого «реакцией», составляют реакционные перевороты (включая контрреволюции) и реакционные реформы. К последним относятся урезание прав трудящихся (например, отмена Юрьева дня), клерикализация, преследование этнических и религиозных меньшинств и др. Источник реакции — классовый эгоизм верхов.

Реакционные перевороты правомерно назвать политическими антиреволюциями, но этот термин вряд ли может укорениться в науке.

В условиях социального регрессивного развития (деградации общества в целом) реакционные перевороты представляют собой социальные антиреволюции, когда власть переходит в руки антиреволюционного класса, вершащего дело регресса: установление монархии в Риме в I веке до н. э., в североитальянских государствах — в XIV-XVI веках, фактическое исчезновение центральной власти в Речи Посполитой в XVII веке.

То же можно сказать и о культурных революциях и антиреволюциях, хотя их связь с изменением базиса более свободна. Прогресс общества рано или поздно приводит к культурным революциям; регресс — к культурным антиреволюциям. В философии, например, ясно видны взлеты VI-IV веков до н. э. (от Фалеса до Аристотеля); XI - начала XIV веков (от Абеляра до Оккама) и XVI - первой половины XIX веков н. э. (от Ф Бэкона до Маркса) и сменившие их падения, особенно глубокие на излете Античности (после Плотина), в Италии после конца Ренессанса и на Западе во второй половине XX века, которые привели к почти полной гибели философии.

Своеобразное положение занимают революции в технике. Производственные отношения стимулируют труд людей и их мысль; мысль побуждает к изобретению новых орудий труда, с помощью которых осваиваются новые формы хозяйства. Реализация мысли — новая техника — будучи применена в производстве, увеличивает производительность труда и тем самым ставит под вопрос старые производственные отношения.

Техническая революция сопровождала возникновение классового общества из предклассового и капиталистического из докапиталистического —- два наиболее крупных перелома в истории человечества, часто (как у Дж. Д. Бернала) считающиеся единственными

Возможно, что такова и социальная роль НТР. Автоматизация производства, избавляющая работника от непосредственного контакта с предметом труда и оставляющая ему управленческие функции, очевидно, потребует в скором времени упразднения эксплуатации и замены классового общества бесклассовым.

Техническая революция не заменяет собой социальную революцию, хотя этот взгляд назойливо пропагандируется противниками социальной революции. В качестве примера можно привести высказывание французского ультраправого идеолога Т. Мольнье: настоящая революция — «не четверть века беспорядков, демагогии, диктатуры, бессмысленных войн и кровавой резни»669 (1789-1814), а изобретение паровой машины Д. Уаттом. Франция и после революции отставала от Англии, значит четверть века потрачена зря. То, что без смены строя (социальной революции) индустриализация была бы невозможна, он просто не видит, хотя общеизвестно, что индустриального абсолютизма мир не знал.

Следует заметить, что техника — «система искусственных органов деятельности общества» 670 — сама по себе не является производительной силой. Только применение ее в производстве, осуществляемое человеком, т. е. техническая революция, делает технику «частью производительных сил». А это зависит не от воли людей, а от типа производственных отношений (эллинистические изобретения не нашли применен™ в производстве 671).

Неверно считать, что производительные силы состоят из нескольких частей, включая отдельно человека, отдельно технику. Между тем это толкование иногда встречается при объяснении места техники в жизни общества672. Отождествление производительных сил и техники приводит к отождествлению развития производительных сил с развитием техники. Результатом последовательного проведения этого взгляда является так называемый «технический детерминизм», неспособный объяснить источник развития техники или ищущий его в развитии идей673.

<< | >>
Источник: Завально Григорий Алексеевич. Понятие «революция» в философии и общественных науках: проблемы, идеи, концепции. Изд. 2-е, испр. и доп. — М.: КомКнига. — 320 с.. 2005 {original}

Еще по теме Глобально-стадиальный подход к истории и проблема революции. Магистральные и локальные революции:

  1. Проблема революций в истории Новейшего времени
  2. Проблема революций в истории Античности
  3. Тема 4.1. «Глобально-локальные» проблемы городов
  4. Проблема революций в истории Средних веков
  5. Проблема революций в истории Нового времени
  6. § 4. Глобальные революции
  7. III РЕВОЛЮЦИЯ ДУХА ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ СТРУКТУРЫ?
  8. 1 . Крушение Российской Империи и воля к мировой революции: Февральская революция и захват власти большевиками в 1917 году
  9. Глава 1 К истории понятия «революция»
  10. 621 . Основные проблемы теории революции
  11. Проблема революции в концепции Н. А. Рожкова
  12. Проблема революций в других периферийных странах
  13. Исторический материализм и проблема революции
  14. 1.3. Проблемы структурирования глобальной истории