<<
>>

III ЖОРЖ БЕРНАНОС

Боюсь, что это всего лишь первые наши разочарования. Бог захочет, чтобы все покинуло нас, для того чтобы мы могли найти опору только в нем, то есть в сознании добра и зла, справедливости и несправедливости, которое он в нас заложил.

Жорж Бернанос

Противник уродливых форм капиталистического господства, враг фашизма...

и вместе с тем трибун отсталости, предающий анафеме технический прогресс, «машинную цивилизацию». Разоблачитель современного разложения форм социальной жизни, не имеющий смелости заглянуть в будущее. Поклонник Горького, преграждающий в своем творчестве путь подлинной социальной проблематике,— таков Жорж Бернанос, раздираемый во всех сферах своей умственной деятельности внутренними противоречиями и трагическими парадоксами. Этот безупречный в нравственном отношении искатель путей очищения человечества от грязи показывает нам своим творчеством еще один пример беспомощности и лживости иррационально-религиозных попыток разрешения идейного кризиса современного мира.

Бернанос (1888—1948), крупнейший наряду с Мориаком и Грэмом Грином современный католический писатель, скованный путами религиозного мировоззрения, так и не сумел шагнуть за его тесные рамки. На оздоровление мира он смотрит сквозь призму оздоровления религии. Но именно поэтому он показывает подлинный идейный облик церкви и верующих и является одним из самых резких критиков лжи и подлости, которые подтачивают изнутри здание «царства божьего на земле».

Противоречие между чистотой евангельских идей и грязью иезуитской практики, между учением святых и жизнью их последователей определяет особенно гневный тон его публицистики.

Знаменательны в этом смысле его письма бразильскому писателю А. Лима.

«Католики,— говорится в одном из писем,— постепенно перестали пользоваться своей совестью или же пользуются ею исключительно для того, чтобы робко и почти всегда в соответствии со своими интересами решать мелкие проблемы частной жизни...» 101 «Омерзительное духовное торгашество иезуитов — как ты мне, так и я тебе — вызывает во мне неодолимое отвращениеБернанос высмеивает в этих письмах добрых католиков, пытающихся его убедить, «что в церкви все хорошо, священники великолепны, монастыри полны тепла и милосердия, святоши — рыцарственны; что выбор его преосвященства Пия XII был неприятен Муссолини и что кардиналы, верные политике Пия XI, не обманулись»102.

Он с горечью говорит о «Католическом действии», которое, по замыслу интеллектуалов, должно было бороться за изменение духовного облика современных людей и которое церковная верхушка превращает в традиционное «клерикальное действие», «отданное на откуп хитрым священникам-политиканам». В «клерикальное действие», призванное «сформировать огромную католическую массу, способную своей инертностью — то есть своей слепой покорностью—отстоять привилегии (церкви.— Ред.), поставленные под угрозу в результате ошибок...»103.

Бернаносу претит благочестивая ложь. Его взгляды на мышление верующих, их социальную платформу, их отношение к ближним, их религиозность не замыкаются рамками писем и гневной публицистики, они врываются также и на страницы его романов.

В особенности в «Дневнике сельского священника» Бернанос сочетает критику форм современного фарисейства с разоблачением социального зла, которое нравственно разлагает людей.

Существует ли, спрашивает писатель, большая нечестивость, чем лицемерие сильных мира сего? Вы принимаете Христа, но что вы делаете с ним? Не явилось ли достаточно большой привилегией родиться свободными от земного ига, которое превращает жизнь бедняков в унылый поиск самого необходимого, в изнурительную борьбу с голодом, жаждой, превращает эту жизнь в ненасытное чрево, изо дня в день требующее своей порции?

Эти существенные элементы позиции Бер- наноса и существенные мотивы его творчества — критика нравственного лицемерия и лжи, а также критика социального зла в буржуазном мире — многократно гиперболизировались отдельными интерпретаторами и преподносились в отрыве от всей идеологии и общей атмосферы его произведений.

Многие из тех, кто анализировал романы Бернаноса с позиций католицизма, ратующего за социальный прогресс, старались усмотреть в них критику нравственных последствий буржуазной цивилизации.

Многие сторонники теории единой линии развития современной прозы пытались искусственно затушевать различия между Бернано- сом и представителями атеистического экзистенциализма, разоблачавшими нравственную фальшь в жизни современного человека. Так, например, Альбере пишет: «Жюльен Грин, Мориак, Бернанос пытаются проникнуть в те слои человеческой психологии, которые не поддались разрушающему воздействию комедии социальной жизни. Вместе с тем они разоблачают эту комедию в сфере религиозной жизни, клеймят фарисейство, презирают всякий конформизм в вопросах культа и зтики, выдвигают на первый план Благодать. Герои их романов— Адрианна Месюра, Мушетта, Тереза Дескейру — в полном смысле слова «роковые герои». Романтизм 1830 г. сумел создать лишь бездарную и неясную зарисовку такого героя. Героини Бернаноса «рождены вне закона»... Здесь особенно ясно видно, что злободневность, значимость и сила воздействия литературной темы берут в данный исторический момент верх над идейными и религиозными расхождениями. У таких полярно противоположных друг другу писателей, как Бернанос и Сартр, мы обнаруживаем одну и ту же, одинаково страстную и несокрушимую, сверхчеловеческую и нелепую жажду героя жить без лжи»

Но творчество Бернаноса направлено не на то, чтобы прежде всего клеймить социальные пороки и обращать на них внимание людей, оно не призывает к борьбе за полную искренность во что бы то ни стало. По замыслу автора и по своему объективному идейному воздействию оно рисует определенную картину нравственного состояния людей, с тем чтобы указать путь к изменению этого состояния.

Бернанос со всей силой обрушивается на тех христиан, которых материальные интересы, власть денег, мир капиталистических джунглей вовлекают в жизнь, чуждую основным христианским добродетелям, полную сибаритства, эгоизма, фарисейства, самодовольства и нравственного застоя. Он клеймит приспосаб- ливание религии к условиям жизни в капиталистическом обществе. Спасение души, говорит Бернанос в своих романах,—это не контракт, это великое нравственное испытание, постоянный риск, постоянные страдания. Но дело тут не только в идеях, которые ввел в религиозную мысль XIX века Сёрен Кьеркегор. Бернанос смотрит на спасение души не как на внутреннее и неповторимое личное дело каждого, не как на борьбу с собственными дурными инстинктами, а как на борьбу священника с сатаной за вечное спасение грешников. Он динамизирует понятие зла, персонифицирует его, показывает активную, актуальную, постоянно существующую силу сатаны, который стремится подчинить себе все человечество. Что такое материальные интересы, сибаритство, нравственная фальшь? Все это мир сатаны.

Если мы попробуем рассмотреть проблему трактовки Бернаносом зла в теологическом аспекте, то увидим — особенно в романе «Под солнцем Сатаны» — возрождение ереси Мани. Увидим борьбу двух вечных, чуждых друг другу и враждебных сил — картину, которую представила миру христианской мысли эта восточная ересь, возникшая из сочетания гностических взглядов сучением Заратуштры. Современное словесное оформление давних споров приводит на память спор Готшалька с Раба- ном Мавром и знаменитые замечания Эриу- гены о природе зла и добра104. 297

1J E. Коссак

Но оставим эти вопросы теологам и не будем в них углубляться, как не углублялся в них теоретически и сам Бернанос. То же, что он оставил нам в форме литературных образов, сводится к трем основным элементам: во-первых, к изображению деятельности сатаны — хозяина мира материи; во-вторых, к изображению столкновения двух враждебных сил, стремящихся завладеть душою грешника, страстной борьбы за влияние, единоборства и соперничества этих сил; в-третьих, к изображению того, как усиливается натиск сатаны по мере сокращения дистанции между человеком

и богом в результате действия благодати,— отсюда натиск зла, направленный против святых, и огромная опасность для святых со стороны искушений и ловушек.

В такой трактовке благодать — не только правильное рассуждение, затрагивающее разум, а искушение—не только плотская страсть, способная победить разум, идущий за голосом бога. Внутренняя жизнь перестает быть печальным побоищем инстинктов, а нравственность — гигиеной чувств. Внутренняя жизнь представлена как постоянная борьба с враждебными силами в собственном сознании и во внешнем мире сатаны. Трусливое терпение по отношению к деятельности сатаны, находящее выражение в примирении с существующими условиями, становится, таким образом, гнуснейшим преступлением, уничтожающим нравственные ценности человека, а священный гнев против этой терпимости и покорности голосу сатаны предвещает духовное возрождение. «Что сталось бы с нами, в невыразимой скудости нашей, униженными, попранными, оскверненными злейшим врагом нашим, когда бы не чувствовали себя хотя бы оскорбленными! Лукавый не станет вполне владыкою мира, доколе праведным гневом полнятся сердца наши, доколе человек среди человеков восстает на него и бросает ему в лицо: Non Ser- viam!» 105

Но это возмущение, этот священный гнев не возродят мир. Революция духа — это возрождение мира через муки. Революция духа — это путь страданий. «Господи, не верь, что прокляли тебя! Да сгниет лжец, продажный свидетель, ничтожный соперник твой! Он обокрал нас, раздел донага и вложил в уста наши богохульство. Но нам осталось страдание — наш общий с тобой удел, знак избрания нашего...» 106

Но, ненавидя ложь и лицемерие, нравственный конформизм и социальное зло, Бернанос видит путь к освобождению исключительно в чистой «революции духа», в оторванном от реальных социальных целей нравственном самосовершенствовании. И в своих романах он показывает таинственный путь, ведущий в глубь человеческой души. Среди отчаяния и страданий, с сознанием своей беспомощности перед волею господней идут по жизни его святые, столь бескомпромиссные по отношению к себе самим и столь чуткие к горю ближних.

«Я убежден,— писал Мориак,—что роман Бернаноса «Под солнцем Сатаны» потому так прелестен и исключительно удачен, что его святой — не настоящий: это измученная и истерзанная душа, блуждающая на грани отчаяния. Или, если угодно, священик Дониссан — настоящий святой, и тогда Бернанос, повинуясь своему инстинкту художника, открыл и обнажил скрытый изъян этого избранника, недостаток, связывающий его с грешным человечеством, несмотря на все его добродетели. Неудачи большинства романистов, пытавшихся вдохнуть жизнь в святых, обусловлены, пожалуй, тем, что они стремились изобразить существа возвышенные, ангелоподобные, сверх- человеческие, в то время как единственным шансом на успех является изображение того низменного, что, несмотря на святость, присуще человеку и на чем должно быть сосредоточено внимание романиста»

Мориак показал нам человеческую душу, потерпевшую поражение в неравной борьбе с испорченной человеческой природой, изобразил человека рабом греха. Бернанос же рисует пытку святости. Избранные люди освобождаются от оков материального мира, проникая в таинство святости. Но это не защищает их от сознания своей духовной нищеты. «Вдохновленные светом божьим, они видят, каков в действительности человек, пусть даже освященный, и это приводит их в ужас».

Вся нравственная проблематика сведена тут к «вечному» конфликту между импульсами природы, злой и стихийно навязывающей свои законы, и свободой, которая позволяет принять или отвергнуть эти импульсы,— свободой, которая, изъявив желание отказаться от греха, создает возможность приятия таинственной и незаслуженной благодати. Сам же свет освящающей благодати не только не сглажи- вает этот конфликт, но, напротив, еще больше обостряет его вследствие трагического сознания возможности лишиться благодати, вследствие усиленного натиска зла и обостренного ощущения пропасти между грязью плотского желания и чистотой любви божьей.

Мориак показывал духовную нищету падшего человека, нищету и надежду грешника, Бернанос же рисует нищету и отчаяние святого. Мориак склонялся над людьми, потерявшими ощущение бога. Бернанос пытается уловить трагизм этого ощущения.

И в том, и в другом случае мы оказываемся вне сферы реальных проблем, реальных людей. И в том, и в другом случае мы можем наблюдать картину мистификации действительных нравственных конфликтов. И тот, и другой автор по-своему отражают затерянность в анархическом, распадающемся буржуазном мире.

Проблема метафизически трактуемого трагизма и таинственности судьбы не вечна, но повторима — она всплывает в эпохи пресыщения и упадка разлагающихся культур. Современный католический роман принадлежит к течению, отражающему упадок буржуазной культуры. Он принадлежит к этому течению, несмотря на то что его создавали люди, ненавидевшие проявления нравственного разложения этой культуры. Одинокий диалог с богом — католический вариант декадентского индивидуализма. Драма намерений соответствует обостренному психологизму, разрывающему социальную ткань художественной прозы. Незаслуженный свет благодати представляет собою видимость ре- шения, оторванную от понятых социальных закономерностей.

Герои Бернаноса — неудачники, которые ищут спасения вне сферы человеческих проблем: опасения от зла, господствующего в окружающем их мире, они ждут за пределами этого мира. «Они преподавали ей лишь догмы катехизиса, перед которыми она закрыла душу раз и навсегда, ибо не отличала их от учения о правах и обязанностях граждан, а всякое право вызывало в ней отвращение еще до того, как она постигала его смысл. И именно потому, что инстинкт еще раньше подсказал ей, что она родилась вне права, вне каких-либо прав, она чувствовала смутное желание остаться в этом мире тайны, где господствует один-единственный принцип — доброй воли бога, его таинственных пристрастий, пленительной несправедливости могущества, которое может принять форму милосердия, прощения, нищеты»

Критиковавшийся нами выше Альбере прав, когда идеалу светской прогрессивной литературы, каковым является умный, свободный человек, ищущий наилучшие пути свободной человеческой деятельности, противопоставляет литературу трагического христианства, где из мрачной картины человеческого существования всплывает тайна предназначения, где человеческий ум зависим, скован, связан с силой, которая управляет им, пользуясь таинственной властью благодати.

«У Мориака, у Бернаноса, а отчасти и у Клоделя интеллект подавлен. Читатель попа- дает в какой-то душный мир, где свет человеческого разума затухает. Появляющиеся здесь персонажи, побуждаемые к нелепым преступлениям, терзаемые изнутри мрачными маниями, кажутся нам игрушками в руках рока... это слабые и неустойчивые люди, проявляющие напрасную бдительность по отношению к самим себе в мире, окружающем их словно густой лес, в котором слышны лишь таинственные шумы. Их души погружены в вечный мрак, в котором притаились запутанные, неясные желания...

Так возникает ощущение тайны, ощущение непознаваемости даже в человеческой жизни...

Тайной этой является трагический смысл мира»

Правда земной затерянности находит свое отражение в тайне божьей благодати. Протест против зла, господствующего в мире, породил бегство в область мистики. Измученная душа устремляется к богу среди непрерывных терзаний, горя и отчаяния, преодолевая природу, борясь с собственными желаниями, дурными наклонностями и искушениями сатаны. Вот путь, на котором, по мнению автора романа «Под солнцем Сатаны», человек освобождается от духовной нищеты. Именно на этом пути мечутся между преступлением и святостью униженные грешники, запутавшиеся в паутине противоречивых страстей, погруженные в непроницаемое для ближних одиночество.

«Безнадежность, отчаяние, страх, вызванный постоянным сознанием силы зла,— вот психологический климат произведений Бернаноса,— говорится в предисловии к послевоенному изданию «Под солнцем Сатаны».— В чем глубина этого романа? В атмосфере ужаса перед необходимостью стремиться к намеченной цели... (к святости). Отсюда столько рассуждений об отчаянии в этой книге. Об отчаянии, порожденном сознанием собственного ничтожества перед замыслами бога»

Вдохновленный этими идеями, Бернанос строит в своих романах особый мир, полный видений и галлюцинаций. Он передает нам идеи своих героев, одержимых или злом, или святостью, в патетическом внутреннем монологе, ограждающем их от столкновения с реалиями повседневной жизни. Он потрясает мелодраматическими описаниями подлости, преступлений, страданий. Но, вопреки утверждениям некоторых критиков107, Бернанос не пользуется новаторской формой, он просто возвращается к приемам романа ужасов XIX века, воскрешает позабытую уже поэтику романтизма. А идеалистическое содержание рождается при отходе от живой человеческой жизни —внутри растерзанного сердца художника.

«В тишине и одиночестве находишь самого себя, находишь правду о себе. И именно через эту правду приходишь к правде о других. Повседневное общение с людьми, даже несмотря на наличие доброй воли, знакомит нас только с их слабостями, странностями, смеш- ными сторонами, с их мелкотравчатостью» (Бернанос к А. Лима ').

Углубление в этическое исследование движений души, во внутренний анализ желания и самоотречения освобождает от кошмара действительности. Освящающая благодать и вечное пятно первородного греха призваны спасти нравственное значение системы, построенной вне истории и общества.

Любовь, не находя себе реального предмета на земле и убегая от эгоизма буржуазного образа мышления, обнаруживает мистическую цель — бога, требующего полнейшей отдачи.

Протест против действительности загнивающего буржуазного общества, превращенный в мистическое бегство от мира, повторяет, таким образом, путь мистических идей, сопровождавших распад предыдущих формаций. Повторяет ход мыслей и решение Августина, испанских мистиков XVI века, св. Иоанна Крестителя и св. Терезы Авильской.

<< | >>
Источник: Коссак Е.. Экзистенциализм в философии и литературе: Пер. с польск.— М.: Политиздат,.— 360 с.— (Критика буржуазной идеологии и ревизионизма).. 1980

Еще по теме III ЖОРЖ БЕРНАНОС:

  1. Политцер (Politzer) Жорж
  2. Фокин С. Л.. Философ-вне-себя. Жорж Батай — СПб.: Изд-во Олега Абышко. — 320 с. (Серия «Французский архив»), 2002
  3. Даосизм в Цинь-Хань (III в. до н. э. - III в. н. э.)
  4. Раздел III
  5. ГЛАВА III
  6. Глава III.
  7. Часть III.
  8. ГЛАВА III.
  9. Глава III
  10. Глава III
  11. ЧАСТЬ III
  12. Глава III.
  13. Глава III
  14. Глава III.
  15. ГЛАВА III
  16. Глава III