МЕТАФИЗИКА И ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ ЧААДАЕВА

«Философические письма» Чаадаева - произведение, богатое содержанием и идейной глубиной, так же прочно укорененное в европейской интеллектуальной традиции, как и в мышлении своего времени. Некоторые лейтмотивы «Философических писем» восходят к неоплатонизму: они удержались в европейской и русской религиозной философии, а также в некоторых аспектах герметизма и масонской теософии.
Неоплатонические идеи дошли до Чаадаева также через Шеллинга (с которым он несколько лет переписывался, после того как встречался с ним в 1825 г.). Стоит отметить, что Чаадаев читал Канта и даже Гегеля, что было в России 1820-х годов большой редкостью. Однако основное влияние оказали на него французские католические философы, в особенности де Местр (который был послом в России с 1803-го по 1817-й г., и который назвал одну из своих значительных книг Les Soirees de Saint-Petersbourg), де Бональд, Баланш, Шатобриан и Ламеннэ в его теократический период. В противоположность философам Просвещения, Чаадаев утверждал, что стремление к индивидуальной свободе не является для человека естественным. Подлинная человеческая склонность заключается в потребности подчиниться чему-то высшему: бытие иерархично в «Литературном наследстве», 1935. № 22-24. К сожалению, в этом издании письма напечатаны только в русском переводе. В расширенном издании этой книги взглядам Гагарина и других русских интеллектуалов, перешедших в католичество (прежде всего - Владимира Пече-рина) посвящена отдельная глава. Вслед за Владимиром Соловьевым автор объединяет этих мыслителей в общую категорию «религиозного западничества», главным представителем которого являлся Чаадаев. Обширное изложение взглядов «религиозных западников», ориентировавшихся на римский католицизм как фундамент западной цивилизации, содержится в книге: Rosj, katolicyzm I spraw polska (Россия, католицизм и польский вопрос), Warszawa, 2002. Книга эта показывает, что прокатолическая тенденция имела в Росии большой удельный вес: достаточно вспомнить имена Чаадаева, Владимира Соловьева и Вячеслава Иванова. См. также: Walicki A. The Religious Westernism of Ivan Gagarin // Cultural Gradient. The Transmission of Ideas in Europe, 1789-1991. Ed. By Catherine Evtihov and Stiphen Katkin. Maryland, 2009. (Примечание автора, 2010). 96 Аиджей Ъалицкий. ИСТОРИЯ РУССКОЙ МЫСЛИ. ГЛАВА 5. Петр Чаадаев 97 по своей структуре, и естественный порядок вещей основан на зависимости. Человеческие действия направляются извне силой, которая трансцендентна отдельному человеку, и возможности человеческого разума прямо пропорциональны его покорности, смирению и послушанию. Индивид не существует вне общества; сознание и познание индивида проистекают из общественного, сверхиндивидуального источника. Разум отдельного человека укоренен во всеобщем разуме и от него получает питание. Тем не менее, элемент этого всеобщего разума глубоко укоренен в человеческом сознании (наподобие божественного откровения). Индивидуальный разум сам по себе, в изоляции, является чем-то искусственным, это разум человека после грехопадения; поэтому люди, провозглашающие автономию своего ограниченного разума и желающие собственными силами сорвать плод с древа познания, виновны в повторении первородного греха. Чаадаев полагал, что критика чистого разума показала бессилие разума отдельного индивида: то, что Кант называл «чистым разумом», - это на самом деле индивидуальный разум, притязающий на собственную автономию и по этой самой причине неспособный решить свои антиномии или постигать высшие истины. Такого рода субъективный разум отделяет человека от вселенной и делает истинное понимание невозможным. Истинное понимание достижимо только посредством коллективного познания, путем участия в коллективном сознании, которое выходит за пределы сознаний индивидов; это высшее сознание - от Бога, который является высшим принципом единства вселенной. Логический вывод, который следовал из этой презумпции, - отрицание нравственной автономии индивида. Для Чаадаева нравственный закон, как и сама истина, - это не что-то автономное, как то полагал Кант, а некая сила вне нас. Только великие, боговдохновенные герои истории способны поступать произвольно и в то же время соответствовать предписаниями высшей морали; обычные люди, поступки которых не руководствуются «мистическими импульсами», должны подчиняться строгой дисциплине унаследованных традиций. Нужно отметить, что, на взгляд Чаадаева, психология должна признать уна-следуемость идей, существование исторической памяти, которая передается от поколения к поколению; он был жестким оппонентом того, что он называл «эмпирической» психологией, которую обвинял в сведении человеческой психики к механической игре произвольных ассоциаций. Для того чтобы обосновать эту свою позицию, Чаадаев развил метафизическую концепцию об иерархии состояний бытия. Великое «Всё», о котором он писал в своих «Письмах», имеет иерархическую структуру, состоящую из четырех уровней. На вершине этой иерар- хии - Бог. Ниже, в качестве его эманации, - универсальный разум, который Чаадаев отождествляет с социальной сферой, т.е. с коллективным сознанием, сохраняемым в традиции. Значительно ниже этого уровня находится эмпирическое индивидуальное сознание - сознание индивидов, утративших связь с целостностью бытия.
Самый низший (четвертый) уровень - природа, предшествующая человеку. Бог, таким образом, не совпадает со вселенной, как в пантеизме, но и не отделен от нее, как в традиционном теизме. Понимание Чаадаевым «социальной сферы» и ее значения в человеческой жизни представляет особый интерес. Познание, считал он, -это форма коллективного сознания, которая возникает из взаимодействия многих людей, столкновения многих разумных сознаний. Не будь общества («сверхиндивидуальной сферы»), которое делает возможным передачу традиций, люди никогда бы не выделились из животного состояния. Социальная сфера имеет решающее значение также и в религиозном опыте: только благодаря социальности индивид приходит к познанию Бога и становится сосудом божественной истины. Путь к Богу ведет не через индивидуалистическое самосовершенствование или уединенный аскетизм, но через строгое соблюдение традиционных норм и конвенций общественной жизни. Для Чаадаева это требование включало даже заботу о собственной внешности и бытовых привычках, а также тщательное соблюдение религиозного ритуала - он называл это «дисциплиной души». Попытка «слиться» с Богом истолковывается Чаадаевым как стремление к совершенной социальности: «...у человека нет иного назначения, - писал он, - кроме упразднения своего личного бытия и замещения его совершенно социальным или безличным бытием»1. Чаадаевский идеал абсолютной социальности можно правильно понять, только ясно отличая его от потребности в «слиянии с народом» - мотив, который часто встречается в произведениях русских мыслителей, занимавшихся проблемой отчуждения. Акцент Чаадаева на социальности не исключал защиты общественной иерархии или утверждения аристократической, элитарной теории познания. Обычные люди, писал он, не имеют ничего общего с Разумом, как не может их голос приравниваться к голосу Бога. Хранитель истин Откровения - Церковь, социальный организм, роль которого состоит в том, чтобы быть посредником между верующими и Богом. Если бы Богу было угодно учредить другое Откровение, то он воспользовался бы не Чаадаев П. Статьи и письма. М.: Наш современник, 1989. С. 125. 4 Зак. 2663 98 Анджей Валчцкпй. ИСТОРИЯ РУССКОЙ МЫСЛИ... ГЛАВА 5. Петр Чаадаев 99 обычными людьми, но избранными индивидами, наделенными особыми духовными качествами. Чаадаев критиковал Реформацию в основном за ее индивидуалистический эгалитаризм и за преуменьшение роли Церкви. Его неприязнь к мистическим направлениям основывалась на сходных соображениях. Если считать, что сущность мистицизма - в стремлении к непосредственному индивидуальному контакту с Богом в обход опосредующих, институциональных форм религии, то Чаадаева нужно считать решительным противником мистицизма. В основании философии истории Чаадаева лежит вера во «всеобщий разум» - коллективное сознание, раскрывающееся в историческом процессе, - а также убеждение в значительности социальной и организационной функций Церкви. Для него характерна сознательная попытка вернуться к религиозной интерпретации истории, в противоположность осуществленной Просвещением секуляризации истории. В противоположность опять-таки историкам Просвещения, Чаадаев считал, что основанные на собственной воле, сознательные поступки людей играют ничтожную роль в истории. Действия человека подчинены высшей, сверхиндивидуальной силе: массы подчиняются этой силе слепо, подобно «бездушным атомам», тогда как избранные индивиды являются сознательными орудиями этой силы. Человека можно назвать поистине великим и свободным, когда он осознает замысел Творца и отождествляет свою собственную волю с высшей волей, одушевляющей историю. Таким образом, в отличие от традиционных провиденциалистов, Чаадаев пытался примирить представление о трансцендентном Провидении с имманентистской философией истории. Сила, осуществляющая замысел Творца, имеет также внутреннюю структуру, которая направляет исторический процесс и трансформирует хаос случайностей в историю, в осмысленный процесс, который направляется к некоторой цели. Орудия истории - индивиды и народы, наделенные тем, что Чаадаев называет сверхиндивидуальными «нравственными личностями». Их предназначение состоит в том, чтобы восходить ко всеобщему, - тогда как изолированные народы, отъединенные от всеобщего своими суевериями, не могут быть такими историческими народами. Со времени Христа сущностью истории стало христианство, самым чистым воплощением которого является католицизм. Папство Чаадаев называет «видимым знаком единства» и одновременно символом всемирного соединения в будущем: в средние века папство сумело сплотить Европу в одну великую христианскую нацию, но Ренессанс и Реформация разрушили это единство и несут ответственность за то, что человечество впало в социальную атомизацию язычества. К счастью, этот духовный кризис подходит к концу: христианское человечество прошло все стадии ис- порченности, которые были неотъемлемым аспектом его свободы, но оно не погибло, да и не могло погибнуть. Даже теперь, писал Чаадаев, чувствуется приближение какого-то великого поворота. Пережив свою политическую роль, христианство становится социальным, а человечество вступает в последнюю стадию установления Царства Небесного на земле.
<< | >>
Источник: Валицкий А. История русской мысли от просвещения до марксизма. 2013

Еще по теме МЕТАФИЗИКА И ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ ЧААДАЕВА:

  1. 4. Понятие о метафизике у Гегеля и в марксистской философии. Неправомерность отождествления метафизики и философии
  2. Проблемы метафизики в античной философии и употребление термина «метафизика» в постантичной философии
  3. 2. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ И ИСТОРИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ и СОЦИОЛОГИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ И СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ, ФИЛОСОФИЯ ПОЛИТИКИ И ПОЛИТОЛОГИЯ
  4. И. В. Рязанов. История философии: от философии Древнего Востока до Немецкой классической философии Учебное пособие, 2014
  5. Отсутствие непрерывности в истории китайской метафизики
  6. 1. Метафизика, философия и друидизм.
  7. ПРИМЕНЕНИЕ СВЯЗАННОЙ С ГЕОМЕТРИЕЙ МЕТАФИЗИКИ В ФИЛОСОФИИ ПРИРОДЫ 1756
  8. ФИЛОСОФИЯ КАК МЕТАФИЗИКА занятие 2 Вопросы для изучения
  9. ФИЛОСОФИЯ КАК МЕТАФИЗИКА занятие 1 Вопросы для изучения
  10. Иванов В. Г.. История этики средних веков. СПб.: Издательство «Лань». — 464 с, — (Мир культуры, истории и философии)., 2002
  11. ТЕМА 11. ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ И ФИЛОСОФИИ ИСТОРИИ.
  12. МОЖЕТ ЛИ ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ БЫТЬ ИНТЕРЕСНОЙ И ПОЛЕЗНОЙ ДЛЯ СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФИИ? (Ответ Джона Пассмора) Л.Б. Макеева