Методологический реализм: аристотелевская программа науки

Сам Платон, пытаясь решить проблему предельных оснований, постулировал знание, которое не нуждается в основаниях. Такое знание достигается посредством интеллектуальной интуиции и представляет собой приобщение к «идеям» (сущностным основаниям) бытия.

Эти взгляды были заимствованы Аристотелем, который, опираясь на них, создал первый проект «научного знания».

Этот проект создается на базе метафизических посылок (лингвистический анализ бытия, выявление сущностных характеристик объектов, неэмпирическая природа знания, интеллектуальная интуиция как метод познания).

В разделении знания и мнения Аристотель следует за Платоном. В то же время, он настаивает на том, что знание, или «наука», может быть двух родов - либо демонстративным, либо интуитивным. Демонстративное знание представляет собой знание «причин». Оно состоит из утверждений, которые могут быть доказательствами, т.е. демонстративное знание - это заключения вместе с их силлогистическими доказательствами, или демонстрациями (которые фиксируют «причины» в своих «средних терминах»). Интуитивное знание состоит в «схватывании» «неделимой формы», сущности или сущностной природы вещи (если она «непосредственна», т.е. если «причина» вещи тождественна с ее сущностной природой). Интуитивное знание является первоначальным источником всей науки, поскольку оно формирует первоначальные базисные посылки для всех доказательств (демонстраций).

Без сомнения, Аристотель был прав, когда утверждал, что мы не должны пытаться доказать или снабдить доказательствами, или демонстрациями, все наше знание. Каждое доказательство должно исходить из посылок. Доказательство как таковое, т.е. выведение следствий из посылок, никогда не может установить истинность какого-либо заключения, а может только показать, что заключение будет истинным при условии ИСТИННОСТИ посылок. Если бы мы потребовали, чтобы ПОСЫЛКИ, в свою очередь, были доказаны, вопрос об истинности был бы только сдвинут на другую ступень, к новому множеству посылок и т.д. до бесконечности. Именно для того, чтобы избежать этого бесконечного регресса оснований, Аристотель полагал, что нам следует допустить, что существуют посылки, являющиеся безусловно истинными и не нуждающиеся ни в каком доказательстве. Он называл их «базисными посылками». Если мы признаем верными методы, при помощи которых выводятся заключения из этих базисных посылок, то можно сказать, что, по Аристотелю, все научное знание содержится в этих базисных посылках, и что мы обрели бы полное знание, если бы смогли построить энциклопедически полный список всех таких базисных посылок. Но как отыскать эти базисные посылки? Подобно Платону, Аристотель полагал, что мы, в конце концов, получаем все знание посредством интуитивного «схватывания» сущности вещей. «Ведь знание об отдельной вещи мы имеем тогда, когда мы узнали суть ее бытия», - пишет Аристотель и продолжает: «знать отдельную вещь - значит знать суть ее бытия»3. «Базисная посылка», по Аристотелю, есть не что иное, как высказывание, описывающее суть бытия (сущность) вещи. Такое высказывание и есть то, что он называет определением. Таким образом, все «базисные посылки доказательств» являются определениями.

Каким же образом строится определение? Примером определения является следующее высказывание: «Щенок - это молодой пес».

Субъект этого определения-предложения - термин «щенок» - называется термином, подлежащим определению (или определяемым термином);

слова «молодой пес» - это определяющая формула. Как правило, определяющая формула длиннее и сложнее определяемого термина, иногда намного. Аристотель рассматривал термин, подлежащий определению, как имя сущности вещи, а определяющую формулу как описание этой сущности. И он настаивал на том, что определяющая формула должна давать исчерпывающее описание сущности, или существенных признаков, рассматриваемой вещи. Таким образом, предложение типа «У щенка четыре ноги», хотя истинно, тем не менее, не является адекватным определением, поскольку оно не исчерпывает того, что может быть названо сутью щенка; оно истинно также и для лошади. Подобным же образом высказывание «Щенок - коричневый», будучи истинным для некоторых, не истинно для всех щенков, оно также описывает не существенный, а только случайный признак вещи, обозначаемой определяемым термином.

Самыми трудными вопросами в теории определений являются следующие вопросы: каким образом мы можем получить определения или базисные посылки и удостовериться в том, что они истинны? На каком основании мы можем считать, что в процессе определения мы не ошиблись, не «схватили» ложную сущность? Хотя Аристотель не высказывается ясно по этому поводу, несомненно, он и здесь в основном следует Платону. Платон учил, что мы можем созерцать идеи с помощью некоторого рода безошибочной интеллектуальной интуиции, т.е. мы видим их или смотрим на них при помощи наших «духовных очей». Этот процесс можно понимать по аналогии со зрением, но зависит он только от одного интеллекта и исключает любой чувственный элемент. Воззрение Аристотеля менее радикально, чем концепция Платона, но, в конечном счете, совершенно с ней совпадает. Хотя Аристотель и учит, что мы приходим к определению только после многих наблюдений, он предполагает, что чувственный опыт сам по себе не схватывает универсальную сущность и не может, следовательно, полностью детерминировать определение. Тем самым Аристотель просто постулирует, что у нас есть интеллектуальная интуиция, т.е. духовная или интеллектуальная способность, которая позволяет нам безошибочно схватывать сущности вещей и познавать их. Аристотель также предполагает, что если мы с помощью интуиции познаем сущность, мы будем способны описать и, следовательно, определить эту сущность. Общепризнанно, что его аргументы во «Второй аналитике» в пользу этой теории не сильны. Они состоят только в указании на то, что наше знание базисных посы- лок не может быть демонстративным, поскольку это привело бы к регрессу в бесконечность, и что базисные посылки должны быть, по крайней мере, столь же истинными и столь же достоверными, как и заключения, основанные на них. «Не может быть науки о началах, - пишет он, - а так как только интеллектуальная интуиция может быть истиннее, чем наука, то она (интуиция) будет иметь своим предметом начала»4 - базисные посылки. В трактате «О душе» и в теологической части «Метафизики» мы встречаемся с дальнейшим развитием этого аргумента - теорией интеллектуальной интуиции. Такая интуиция входит в соприкосновение со своим предметом - сущностью - и даже становится тождественной ей. «Знание в действительности есть то же, что его предмет»5. Это - ГИЛОЗОИЗМ.

Подводя итоги этого краткого анализа теории определений Аристотеля, можно дать следующее описание аристотелевского идеала совершенного и полного знания. Мы не ошибемся, если скажем, что Аристотель видел конечную цель всех исследований в составлении энциклопедии, содержащей интуитивные определения всех сущностей, т.е. их имена вместе с определяющими формулами, и что он считал прогрессом знания постепенное пополнение такой энциклопедии, расширение ее, заполнение в ней пробелов и, конечно, силлогистическое выведение из нее «всей совокупности фактов», которая и составляет демонстративное знание.

Нет никаких сомнений в том, что воззрения Аристотеля на предмет продуцирования «научного» знания находятся в серьезном противоречии с методами современной науки. (Имеются в виду эмпирические науки, а не чистая математика.) Обратимся к критике аристотелевского подхода к продуцированию истинного знания, предпринятой К. Поппером. Прежде всего, отмечает Поппер, следует отметить, что хотя в науке прилагаются все возможные усилия, чтобы обнаружить истину, научное сообщество осознает тот факт, что никогда не может быть уверенным, что обнаружило ее. «Прошлые неудачи научили нас не считать, что мы получаем окончательные решения. Мы научились больше не расстраиваться по поводу крушения наших научных теорий, поскольку способны в большинстве случаев со значительной степенью уверенности выбрать из двух теорий лучшую. Мы можем, следовательно, знать, что мы прогрессируем, и именно это знание для большинства из нас компенсирует потерю иллюзии окончательности и достоверности наших выводов»6. Другими словами, мы знаем, что наши научные теории навсегда должны остаться только гипотезами, но во многих важных случаях мы можем выяснить, лучше ли новая гипотеза старой или нет. Дело в том, что если они различны, то они должны вести к различным предсказаниям, которые, как правило, можно проверить экспериментально. На основе такого решающего эксперимента иногда можно обнаружить, что новая теория приводит к удовлетворительным результатам там, где старая оказалась несостоятельной. В результате можно сказать, что в поиске истины научная достоверность заменена научным прогрессом. И этот взгляд на научный метод подкрепляется развитием самой науки. Дело в том, что наука развивается не путем постепенного накопления энциклопедической информации, как думал Аристотель, а движется значительно более революционным путем. Она прогрессирует благодаря смелым идеям, выдвижению новых все более странных теорий (таких, как теория, по которой Земля не плоская, и «метрическое пространство» не является плоским) и ниспровержению старых теорий.

Однако такой подход к научному методу означает, что в науке нет «знания» в том смысле, в котором понимали это слово Платон и Аристотель, т.е. в том смысле, в котором оно влечет за собой окончательность. В науке никогда не бывает достаточных оснований для уверенности в том, что мы уже достигли истины. То, что мы обычно называем «научным знанием», как правило, не является знанием в платоновско- аристотелевском смысле, а, скорее, представляет собой информацию, касающуюся различных соперничающих гипотез и способа, при помощи которого они выдерживают разнообразные проверки. Это, если использовать язык Платона и Аристотеля, информация, касающаяся самого последнего и наилучшим образом проверенного научного «мнения». Такое воззрение означает также, что в науке не существует доказательств (за исключением, конечно, чистой математики и логики). В эмпирических науках, а только они и могут снабжать нас информацией о мире, в котором мы живем, вообще нет доказательств, если под «доказательством» имеется в виду аргументация, которая раз и навсегда устанавливает истинность теории. Что же касается чистой математики и логики, которые допускают доказательства, то они не дают нам никакой информации о мире, а только разрабатывают средства его описа- ния. Однако, хотя доказательства не играют какой-либо роли в эмпирических науках, аргументация там имеет место. Действительно, ее роль, по крайней мере, не менее существенна, чем та, которую играют в эмпирической науке наблюдение и эксперимент.

Обратим внимание на еще один важный момент. Аристотель вслед за Платоном утверждал, что мы обладаем способностью - интеллектуальной интуицией, - с помощью которой мы можем зрительно представлять сущности и устанавливать, какие определения являются правильными. Многие философы были согласны с этим положением. Другие, следуя Канту, утверждают, что у нас нет способности такого рода. Поппер полагал, что у нас есть нечто, что может быть охарактеризовано как «интеллектуальная интуиция», или точнее - некоторые наши интеллектуальные восприятия можно охарактеризовать таким образом. Каждый, кто «понимает» какую-либо идею, точку зрения или арифметический метод, например, умножение, в том смысле, что он «чувствует их», мог бы сказать, что он понимает эти вещи интуитивно. И действительно, существуют бесчисленные интеллектуальные восприятия такого типа. Вместе с тем современная наука настаивает на том, что такие восприятия, как бы они ни были существенны для научной деятельности, никогда не могут служить установлению истинности какой-либо идеи или теории, независимо от того, что такие идеи или теории интуитивно ощущаются истинными или «самоочевидными».

Интуиции такого рода даже не могут служить аргументами, хотя они могут побуждать к поиску аргументов. Дело в том, что другой человек вполне может иметь столь же сильную интуицию ложности обсуждаемой теории. Путь науки усеян отвергнутыми теориями, которые когда-то провозглашались самоочевидными. Фрэнсис Бэкон, к примеру, насмехался над теми, кто отрицал самоочевидную истину, согласно которой Солнце и звезды вращаются вокруг явно покоящейся Земли. Интуиция, безусловно, играет огромную роль в жизни ученого, равно как и в жизни поэта. Она ведет его к открытию, но она же может привести его и к поражению. Тем не менее, она всегда остается, так сказать, его личным делом. Наука не спрашивает, каким образом ученый пришел к своим идеям, она интересуется только аргументами, которые могут быть проверены каждым. Великий математик Гаусс очень точно описал эту ситуацию, воскликнув: «Вот мой результат, но я пока не знаю, как его получить». Все это, конечно, применимо и к аристотелевской доктрине интеллектуальной интуиции сущностей. Поэтому она не есть метод науки.

Роль определений в науке также весьма отлична от той, которую им приписывал Аристотель. Он учил, что в определении мы сначала указываем на сущность, - возможно, называя ее, - а затем описываем ее с помощью определяющей формулы. В результате построенное определение аналогично обычному использованию предложений типа «Этот щенок - коричневый»: мы сначала указываем на определенную вещь, говоря «этот щенок», и затем описываем ее как «коричневую». Аристотель учил, что, описывая таким образом сущность, на которую указывает подлежащий определению термин, мы также порождаем или объясняем значение этого термина. Соответственно, определение может одновременно отвечать на два тесно связанных вопроса. Первый: «Что это такое?», например, «Что такое щенок?». Этот вопрос о том, какая сущность обозначается определяемым термином. Второй: «Что этот термин означает?», например, «Что означает "щенок"?». Это вопрос о значении термина (а именно - термина, который обозначает сущность). В настоящем контексте нет необходимости различать два этих вопроса. Скорее, важнее рассмотреть, что они имеют общего. Обратим внимание на тот факт, что оба эти вопроса говорят о термине, который расположен в определении с левой стороны, а ответ дается в определяющей формуле, которая расположена с правой стороны. Этот факт характеризует метафизическое мировоззрение, не имеющее ничего общего с научным методом определений.

В то время как метафизическая интерпретация читает определения традиционным для себя способом, т.е. слева направо, мы можем сказать, что определение, как оно используется в современной науке, следует читать в обратном направлении - справа налево. Современная наука начинает с определяющей формулы и ищет для нее краткое обозначение. Поэтому научный взгляд на определение «Щенок - это молодой пес» предполагает, что это определение представляет собой ответ на вопрос: «Как мы будем называть молодого пса?», а вовсе не ответ на вопрос «Что такое щенок?». (Вопросы типа «Что такое жизнь?» или «Что такое тяготение?» не играют в науке никакой роли.) Использование определений, характеризуемое подходом «справа налево», называется в методологии науки номиналистской интерпретацией в противоположность аристотелевской реалистской интерпретации определений. В современной науке используются только номиналистские опре- деления, т.е. вводятся сокращенные обозначения ИЛИ СИМВОЛЫ ДЛЯ того, чтобы сократить длинный текст. Отсюда сразу же ясно, почему определения не играют заметной роли в науке. Дело в том, что сокращенные обозначения всегда, естественно, можно заменить более длинными выражениями - определяющими формулами, - вместо которых они и используются. В некоторых случаях это сделает научный язык весьма громоздким, придется тратить много бумаги и времени. Однако при этом не будет потеряно ни малейшего кусочка фактической информации. «Научное знание», в собственном смысле этого термина, совершенно не изменится, если мы устраним все определения. Единственный проигрыш будет связан с используемым языком, но не с его ТОЧНОСТЬЮ, а только с его краткостью.

Таким образом, контраст между современным взглядом на роль определений и воззрениями Аристотеля очень большой. Для Аристотеля «сущностные» определения представляют собой принципы, из которых выводится все наше знание, следовательно, они должны содержать все наше знание. Они также служат и для подстановки длинных формул вместо коротких, в противоположность этому научные, или номиналистские, определения вообще не содержат не только знания, но даже и «мнения». Они только вводят новые произвольные сокращенные обозначения, т.е. помогают сократить длинный текст.

Определение не в большей степени может установить значение термина, чем логический вывод - установить истинность высказывания. И то, и другое только откладывают решение соответствующей проблемы. Логический вывод сводит проблему истинности высказывания к проблеме истинности посылок; определение сводит проблему значения к значению определяющих терминов (т.е. терминов, которые составляют определяющую формулу). Однако эти последние по многим причинам скорее всего будут столь же смутными и путанными, сколь и термины, определение которых мы пытаемся построить. В любом случае нам далее придется определять термины из определяющей формулы, что приведет к новым терминам, которые, в свою очередь, также должны быть определены, и так далее до бесконечности. Нетрудно заметить, что требование, согласно которому следует определять все наши термины, столь же несостоятельно, как и требование, согласно которому следует доказывать все наши утверждения.

Однако не подлежит сомнению, что требование, согласно которому мы должны выражаться ясно и недвусмысленно, очень важно и должно быть выполнено. Может лн номиналистский взгляд удовлетворить ему? И может ли номинализм избежать регресса в бесконечность? Может. Для номиналистской позиции не существует трудности, аналогичной регрессу в бесконечность. Как мы видели, определения нужны науке не для того, чтобы определять значения терминов, а с целью введения удобных сокращенных обозначений. Поэтому наука не зависит от определений. Все определения можно исключить без боязни потери имеющейся информации. Отсюда следует, что в науке все действительно необходимые термины не определяемы. Каким же образом тогда в науке устанавливаются значения терминов? В целом ситуация выглядит следующим образом. Наука старается, чтобы формулируемые высказывания вообще не зависели от значений терминов. Даже если дается определение термина, из него никогда не пытаются вывести какую- нибудь информацию или основывать на нем дальнейшие рассуждения. Именно поэтому научные термины приносят ученым так мало хлопот. Они не перегружают их и стремятся приписать им как можно меньше веса. Можно даже сказать, что наука не принимает «значение» терминов слишком всерьез и допускает некоторую их неясность (поскольку они используются только для практического применения). Точность в формулировках достигается не путем уменьшения связанной с ними неясности, а тщательностью подгонки формулировок под факты таким образом, чтобы возможные оттенки значений используемых терминов не играли особой роли. Таким образом, избегают споров о словах.

Воззрение, согласно которому точность науки и научного языка зависит от точности терминов, конечно, выглядит весьма привлекательно, но тем не менее оно - предрассудок. Точность языка в большей степени зависит от стремления не перегружать термины с целью быть точными. Как пишет К. Поппер, «термины типа «дюна» или «ветер», несомненно, весьма неясны. (Сколько сантиметров должна быть высота песчаной кучи, чтобы ее можно было назвать «дюной»? Как быстро должен двигаться воздух, чтобы его перемещение можно было назвать «ветром»?). Однако для многих задач геолога или метеоролога эти термины достаточно точны. А если для других целей требуется более высокая степень точности, всегда можно уточнить: «дюна от 50 до 100 сантиметров высоты» или «ветер со скоростью от 5 до 10 метров в се- кунду»«7. Положение в более точных науках является аналогичным. Но в этом случае мы имеем дело с конвенционализмом, - соглашением на - учного сообщества по поводу того, что считать точным, истинным, аксиоматичным. Мы вернемся к конвенционализму ниже, после того как рассмотрим номиналистический подход к продуцированию знания.

<< | >>
Источник: И. Г. Митченков и коллектив авторов. Эпистемология: основная проблематика и эволюция подходов в философии науки. - Кемерово : Кузбас, гос. техн. ун-т. - 423 с.. 2007

Еще по теме Методологический реализм: аристотелевская программа науки:

  1. 34. Структуралистская методологическая программа в этнографии К, Леви-Стросс) •
  2. Т е м а 12. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОГРАММЫ ИССЛЕДОВАНИЯ КУЛЬТУРЫ В СТРУКТУРАЛИЗМЕ (2 часа)
  3. РАЗДЕЛ* 2. ФИЛОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ НАУКИ
  4. РАЗДЕЛ 2. ФИЛОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ НАУКИ
  5. РАЗДЕЛ 2. ФИЛ ОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ НАУКИ
  6. РАЗДЕЛ 3. ФИЛОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ДИСЦИПЛИНАРНО-ОРГАНИЗОВАННОЙ НАУКИ
  7. РАЗДЕЛ 3. ФИЛОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ДИСЦИПЛИНАРНО-ОРГАНИЗОВАННО.-НАУКИ
  8. РАЗДЕЛ 3. ФИЛОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ДИСЦИПЛИНАРНО-ОРГАНИЗОВАННОЙ НАУКИ
  9. 2.2.4. Методологический инструментари, і современной науки
  10. РАЗДЕЛ 2. ФИЛОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ НАУКИ
  11. Методологический номинализм: стандартная концепция науки
  12. 25. Р. Карнап о программе элиминации теоретических понятий науки