<<
>>

ОСУЖДЕНИЕ ФАВОРИТИЗМА


Тема фаворитизма оказалась одной из самых часто встречающихся в королевском законодательстве и в политических трактатах исследуемого периода. Возникает она не сразу и на первых порах в качестве дополнения к универсальному запрету чиновникам совмещать службу королю с любой иной службой.
Однако по мере укрепления королевской администрации и ее автономизации на первый план в защите интересов короля от давления знати и клиентел выходит критика фавора в политических трактатах, а регулярные запрещения протекции в королевском законодательстве свидетельствуют о трансформации стратегий комплектования администрации.
Достаточно рано под фавором начинает подразумеваться протекционизм. Так, еще в 1334 г. Филипп VI Валуа сместил всех чиновников, назначенных в Парламент «по протекции» (a la faveur) епископа Парижского, входившего в состав верховного суда ex officio151. Направляя комиссию реформаторов в налоговое ведомство, Карл V Мудрый в указе от 6 апреля 1374 г. включает фа- Chronique normande. Appendice. N VI. Р. 223-228. Langlois М. et Lanhers Y. Confessions et jugements de criminels... P. 188. N 42. Rapport au Grand Conseil. P. 60-66. AN U 497. F. 24; AN U 507. F. 68. Смещение было вызвано конфликтом короля с епископом Парижским.

вор в список прегрешений элю, которые распределяли откупы не в интересах государя и его казны, а «кому пожелают, по фавору незаконному, коррупции или сговору»152. Хотя в данном случае фавор сводился к банальной корысти, поскольку откупы распределялись «к личной выгоде» этих элю, тем не менее, тенденция «благоволить своим родственникам, друзьям или слугам» (parens, amis ou serviteurs) не только наносила ущерб доходам короля, но и незаконно усиливала власть чиновников, распределяющих службы. Ведь получая должность по милости уполномоченного чиновника, держатель становился «его человеком» больше, чем «человеком короля».
Критика фавора как угрозы власти монарха в полный голос заявляет о себе со второй половины XIV в., явно в связи с автономизацией королевской администрации. В политических трактатах и наставлениях государю упорно проводится мысль об опасности, исходящей от чиновников, получивших службу по милости и протекции третьих лиц. Развернутая критика фавора принадлежит перу Филиппа де Мезьера, который неоднократно и в разных аспектах касается этой ставшей животрепещущей темы. Он констатирует опасную ситуацию в главной сфере власти - в правосудии, где должности местных судей, сенешалей, бальи, прево и викариев, раздаются с помощью «даров, милостей и назойливых просьб» (par dons, faveurs et par importunitez); та же ситуация царит и в Парламенте. Да и в целом «мир нынче таков, что, невзирая на знания и достоинства (preudommie), каждый радеет другу и старается правдами и неправдами (par fas et nefas) позаботиться о людях, а не о должностях или службах». И такое радение, констатирует Мезьер, вовсе не бескорыстно, «ибо сегодня по праву и незаконно каждый продвигает друга и даже того, кто больше заплатит» (qui plus grant somme donra)b3. Складывание подобных клиентел, именуемых Мезьером «публичными и тайными союзами» (l’aliance publique et secrete), внутри королевской администрации он расценивает как «ересь в нравственном управлении» (heresie en ton gouvernement moral), наносящую ущерб власти короля.

Я уже приводила выше рассуждение Мезьера о грозящей государю опасности от «двоелюбия чиновника». Сейчас же хотелось бы остановиться на описании Мезьером самого механизма складывания подобных «опасных связей», поскольку в нем раскрывается причина появления кланов и клиентел. Мезьер описывает, как знатный сеньор лично или через посредника ищет дружбы наиболее высокопоставленного и, следовательно, близкого к королю чиновника, упирая на свое стремление быть более осведомленным о его желаниях и намерениях, дабы лучше ему служить. За такую осведомленность он готов заплатить «500 или 2 тысячи франков» и больше. Закрепляя союз и делая чиновника «особым братом и союзником», знатный сеньор дает ему свой девиз и берет с него клятву, что он будет защищать его интересы во всем и повсюду, против всех, но исключая короля. С помощью такой уловки знатный сеньор якобы заполучает чиновника, кто «знает секреты управления королевством, домом короля и королевским величеством, через щедрые дары и «а qui il Ieur a pleu... par faveur desordonnez, corruption ou collusion» (ORF. VI. 514). Mezieres Ph. de. Songe. T. I. P. 469, 502; 573, T. 2. P. 11. P. Мунье полагал, что покровительство грандов и знати чиновники покупали за деньги. Cm.: Mousnier R. Venalit6 des offices. P. 8.

посулы, ослепленного наивным и нескромным соглашательством», а по сути, «за дорогие подарки и богатые украшения, за деньги, равные годовому или двухгодичному жалованью». И такой чиновник будет хвалить своего союзника «как самого доблестного и самого достойного во всем королевстве, говоря: “он мудр, он щедр, он верен и добр сверх меры”»[942].
В том же духе рассуждает и Кристина Пизанская, которая также предостерегает наследника престола от засилья кланов и союзов внутри королевской администрации. Она призывает взять за образец Карла Мудрого, который никогда не продвигал чиновников по «произволу, фаворитизму или иному капризу» (sur l’arbitraire, Ie favoritisme, ou quelque autre caprice) и умел защитить свой выбор от давления знати. Однажды герцог Анжуйский решил обеспечить должность казначея в Ниме «племяннику или родственнику своего казначея Пьера Скатиза, хотя протеже был игрок и юноша неразумный, но богатый». Однако король дал этот пост человеку мудрому и честному, хоть и не богатому135. В середине XV в. Жувеналь также сокрушался о существующей практике продвижения людей по незаконному покровительству и даже подчас за деньги, «что весьма дурно»[943].
Осуждение фавора и появления клиентел у Жерсона содержит более глубокое понимание таящихся угроз. В нарисованной им мрачной картине незаконных связей, опутавших французское общество к началу XV в., стоит обратить внимание на подмеченную им угрозу для оставшихся вне этих кланов чиновников: «И если кто-то держится короля и следует королевской линии, не привечая ни одну из сторон, то любая из них или они обе вместе объявят его пристрастным»[944]. Разумеется, в момент произнесения этой речи страна находилась в состоянии гражданской войны бургиньонов и арманьяков, и столкновение кланов и клиентел достигло своего апогея. Ho важно, что сам тезис вписывается в законодательно закрепленную практику комплектования, ставившую вне закона связи должностного лица с кем-либо, кроме монарха.
В этом контексте следует обратить внимание, что в приведенных пассажах из политических трактатов речь уже идет не о совмещении двух служб - королю и другому сеньору или юридическому лицу (коммуна, церковь и т.д.), а о неформальной и корыстной связи чиновника с третьим лицом. Превращение чиновника в «слугу двух господ», всегда запрещавшееся законодательно и осуждавшееся в теории, со второй половины XIV в. отличается существенными новшествами. Отныне не чиновник ищет еще одной прибыльной службы, а его «ищут», причем люди знатные и богатые, которые покупают доверенные ему секреты власти и возможность влияния на короля[945]. Таким образом, критика фавора, громко заявившая о себе со второй половины XIV в., явилась косвенным доказательством усиления власти королевских служителей. Превратившись в политическую силу, королевская администрация с этого времени становится объектом заинтересованного и корыстного внимания иных политических сил, пытающихся отныне заполучить в свои руки эту мощную группу давления на власть.

Кто же были те политические силы, от которых исходила угроза королю Франции? Разумеется, прежде всего, это знать и члены королевского дома. Впервые давление со стороны знати и принцев крови упоминается в указе от 6 апреля 1374 г., касающемся расследования деятельности элю с правом их сместить: «если какие-либо просьбы или жалобы, устно или письменно будут вам сделаны кем-то из нашего рода (de nostre Iignage), из нашего Совета или кем-то другим за кого-то из этих (смещенных. - С.Ц.) чиновников, мы вам приказываем в силу вашей верности и клятвы (sur voz fois et seremens), чтобы вы нам об этом сообщили без промедления и нам отправили эти письма, не распечатывая их»[946]. Это первое упоминание о существующей угрозе вмешательства со стороны знати и членов королевского дома в деятельность чиновников, очевидно, лишь констатирует уже наметившуюся тенденцию.
Косвенным свидетельством о наличии такого давления на королевскую администрацию является указ Карла VI от 8 октября 1401 г. о назначении Шарля д’Альбре главой Налоговой палаты. Человек «большого авторитета и достоинства» (preeminence), он «сможет пресекать безрассудные речи (folles paroles) тех, кто, видя препятствие их жажде даров и выплат (assignations), привык грубо (durement) выступать и отвечать»[947]. Очевидно, что подобные грубости могли себе позволить только весьма высокопоставленные персоны, которым не всегда мог отказать и государь.
Период правления Карла VI знаменовался небывалой дотоле борьбой кланов и клиентел. Необходимость совета опекунов при малолетнем короле вначале (1380-1388 гг.), а затем фактическое неучастие психически больного короля в управлении создали режим наибольшего благоприятствования для принцев крови, знати и их клиентел стать реальными правителями Франции. Для того чтобы понять размах борьбы и ее причины, надо иметь в виду установленный в королевском доме Франции порядок наделения властью принцев крови. Речь идет о существовавшей издавна и получившей новую легитимность при Карле VI системе апанажей - крупных частей королевского домена, передаваемых принцам крови в пожизненное управление. Эта система решала сразу две важнейшие задачи: она смягчала напряжение внутри королевского дома, наделяя младших сыновей короля частью верховных
властных полномочий (над определенным регионом), и способствовала более эффективному формированию административного аппарата на столь обширной территории, каковой являлось Французское королевство, что впоследствии облегчало вхождение этих частей страны в структуры централизованного государства. Характерно, что аппарат власти принцев крови превратился со временем в «кузницу кадров» для верховных ведомств короны Франции, что усиливало влияние их прежних патронов[948]. Наконец, нельзя не заметить, что сами монархи вынуждены были ради гарантий лояльности принцев крови и установления мира в королевской семье «играть» этим сеньориальным принципом, периодически уступая нажиму сильного конкурента[949].
О подобной игре свидетельствует формуляр письма, дарующего право на королевскую службу. В комментарии к письму-назначению на должность хранителя соляных амбаров (grenetier) Моршен пишет: «когда эта служба дается по назначению другого, как-то служба соляных амбаров или сбора налогов в землях знатных сеньоров, кому король передал назначение, служба должна даваться тому, кого сеньор назовет королю; и в письмо о даре вписываются эти слова “такому-то, по назначению нашего дражайшего и любимейшего брата или кузена такого-то”»[950]. В другом типовом письме, о назначении на должность без жалованья, в комментарии сказано: «когда тот, кому дается служба, исполняет в Доме короля службу, и король его знает, обычно ставятся такие слова “Сообщаем, что мы, доверяя личности такого-то”..., но когда тот, кому дается служба, принадлежит не к Дому короля, а скажем, к одному из знатных сеньоров королевской крови, пишутся такие слова: “по благоприятному докладу”, и т.д.»[951]
Об устоявшейся практике назначений чиновников по рекомендации и протекции знати свидетельствует весьма осведомленный в аппаратных играх автор Жан Жувеналь. Он сокрушается по поводу обычая «назначать мэтрами Прошений Дома короля и советниками Большого совета по просьбам частных сеньоров юношей необразованных, которые думают только о том, как понравиться тем, кто их выдвинул». Еще более плачевно этот обычай сказывается на местной королевской администрации: бальи, прево и их наместники служат одновременно у «многих других сеньоров», так что не успевают
заниматься своими прямыми обязанностями; но хуже того, в их компетенцию попадают и дела этих сеньоров, чьими бальи или советниками они состоят, так что они «скрывают в пользу сеньоров» важные обстоятельства дела, и «права короля недолжным образом защищают»[952].
В этом свидетельстве кадрового и потомственного королевского чиновника отражается не только неприятие у формирующейся группы профессионалов сохранившегося сеньориального элемента в сфере комплектования, но и отголоски горького опыта эпохи Карла VI, когда Жувеналю, как и другим служителям, пришлось на собственной шкуре испытать плачевные последствия борьбы кланов и клиентел.
Как известно, в период малолетства Карла VI функции управления королевством осуществлял регентский совет. И хотя в него входили не только принцы крови, дяди короля, но и главы верховных ведомств и служб[953], соотношение политического веса оказалось явно в пользу знати, превратившей королевскую администрацию в объект корыстного интереса. Когда в 1388 г. Карл VI официально объявил о своем намерении отныне управлять без их помощи, то среди выдвинутых дядьями-опекунами «условий капитуляции» значилось и требование оставить на должностях в королевской администрации всех тех, кого они туда поставили[954]. Таким образом, наличие клиентел знати в королевской администрации в период регентства никем не скрывалось. Однако пришедшая к власти группа королевских служителей-«марму- зетов» отказалась выполнить именно это требование, задумав кардинальную административную реформу, которая была призвана усилить власть короля и его независимость от сеньориального давления путем укрепления автономии бюрократической сферы. Они осуществили масштабное смещение всех ставленников знати как в верховных ведомствах, так и на местах, чем вызвали еще большую ненависть и ревность отстраненных от управления королевством родичей монарха. Эта ненависть преследовала их все недолгое время правления и сказалась впоследствии на судьбе всей группы и каждого в отдельности[955]. Первый же приступ безумия короля вернул к власти его прежних опекунов, которые вновь завладели королевским аппаратом как одним из основных рычагов власти. Однако острое соперничество между ними, вылившееся в пресловутую войну бургиньонов и арманьяков, со всей очевидностью доказало пагубность для администрации амбиций знати. Поэтому именно в период этой борьбы выкристаллизовывается и прочно закрепляется в королевском законодательстве запрет на фавор и вмешательство знати в комплектование королевской администрации. В немалой степени утверждению этого принци
па способствовала риторика самих борющихся сторон, попеременно сменяющих друг друга у трона и отстраняющих ставленников своего противника.
Начало открытой борьбе двух партий было положено смертью дяди короля - герцога Бургундского Филиппа Храброго, в результате которой на политическую арену вышел его сын и наследник Жан Бесстрашный и немедленно приступил к атаке на своего главного соперника, младшего брата короля Людовика, герцога Орлеанского, ставшего теперь первой фигурой при больном государе. Опираясь на широкое недовольство усилением налогового гнета и ростом расходов на содержание королевского аппарата, Жан Бесстрашный произнес программную речь на Королевском совете в 1405 г., в которой среди основных претензий к власти фигурировало обвинение в фаворитизме при комплектовании кадров администрации. Обрушившись с обвинениями на «недостойное окружение короля», он осудил сложившуюся практику продвижения к функциям управления, особенно в судопроизводстве, «через интриги и коррупцию», когда член клиентелы «показывает себя более связанным с покровителем, чем с королем», отчего «права и доходы казны каждый день уменьшаются»[956]. Удар был рассчитан точно: общественное мнение обвиняло брата короля во всех смертных грехах, что обеспечило герцогу Бургундскому серьезную поддержку, когда он решился пойти ва-банк и 23 ноября 1407 г. «просто» убил своего соперника руками наемников. Так началась во Франции первая гражданская война, в ходе которой происходили периодические административные чистки по политическим мотивам, проводившиеся формально по приказу короля, а фактически в интересах победившего в данный момент соперника, и запрещение фаворитизма в королевской администрации превратилось в рефрен преамбул этих указов.
Под влиянием герцога Бургундского Карл VI издал 13 апреля 1412 г. указ, которым отстранял всех служителей суда и финансов в землях сеньоров из партии арманьяков, заменив их штатными королевскими чиновниками, оговорив особо, что они прежде были назначены «назойливыми просьбами и мольбами некоторых лиц из нашего рода» (nostre Iigniage), что привело к неоправданному разорению казны в виде жалованья, даров и пенсионов этим чиновникам, а также их родне, друзьям и слугам[957]. Фактически речь шла о клиентеле знати из партии арманьяков, нанесшей, согласно тексту указа, ущерб королю и королевству.
Эта тема зазвучала во всю мощь в ходе кабошьенского восстания в Париже в 1413 г., в ходе которого решено было очистить администрацию от злоупотреблений с помощью одномоментного отстранения всех королевских чиновников под предлогом их назначения некогда «по милости» арманьяков[958]. Подавление восстания привело к опале герцога Бургундского и приходу к
власти партии арманьяков, которая использовала продлившееся около пяти лет монопольное положение при персоне монарха для внедрения в королевскую администрацию своих ставленников[959]. Характерно, однако, что во всех указах неизменно осуждался фавор. Так, в указе от 26 февраля 1414 г., сокращавшем численность генералов-советников по делам суда налогов, отстранялись те, кто прежде был поставлен туда «властью их друзей к великому скандалу правосудия и нашему огромному ущербу»[960]. В указе от 16 февраля 1415 г. король отменял прежнюю порочную практику, когда «из-за назойливости просителей нами были поставлены на должности люди и чиновники не по нашей воле..., ибо нам одному и во всем принадлежит полное распоряжение, раздача и установление наших служб всех рангов, без того чтобы кто бы то ни было другой, какого бы авторитета, положения или прерогатив он ни был, имел бы право и мог распоряжаться, давать или доверять любые службы»[961].
Ответным ходом герцога Бургундского стал союз с королевой Франции Изабо Баварской, которая в начале 1418 г. покинула Париж и учредила в Туре параллельные органы власти. В изданном от ее имени указе, обосновывающем это решение, вновь звучит осуждение фавора и давления кланов в сфере комплектования королевской администрации, хотя данный указ издан в интересах бургиньонов и их клиентелы[962].
Вступление войск герцога Бургундского в Париж в мае 1418 г. знаменовало его убедительную, хоть и недолгую победу в этой войне, и она имела следствием временную приостановку работы всех органов королевской администрации и переназначение их состава. Это, по сути, была чистка административного аппарата в интересах победившей партии и ее клиентелы. Тем более важно, что в указах о производимых заменах осуждается фаворитизм и клановые стратегии комплектования, а критерием отбора чиновников объявляется «верность королю» (loyaulx a Nous)[963]. В этом же русле действует и дофин Карл, указами которого в 1418 г. создаются параллельные органы власти в Пуатье и Бурже. Тексты указов об учреждении этих ведомств осуждают вмешательство герцога Бургундского в сферу комплектования королевской администрации, куда он «поставил новичков из числа своих людей и слуг..., хотя ему не подобает никоим образом вмешиваться в управление королевством»[964].

Как следствие, в поисках противовеса сеньориальным кланам, представлявшим реальную угрозу королевской власти, корона вынуждена опираться на чиновников, дав им право вмешиваться в комплектование королевской администрации[965]. Однако в отношении чиновных кланов и клиентел королевская политика оставалась столь же двойственной, что и в отношении сеньориальных кланов.
С одной стороны, в законодательстве достаточно рано появились запреты служащим радеть своим родственникам и друзьям или извлекать материальные выгоды при раздаче должностей. Так, в одном из ранних регламентов о парижском Шатле от 13 июля 1320 г. говорилось о порочной практике непомерно увеличивать численность сержантов за счет «соотечественников и родственников прево, а также родни их жен, братьев, кузенов», и мерах по ее искоренению[966]. В ордонансе от 28 июня 1337 г. Палате счетов и Казначейству дается предписание препятствовать получению должностей генералов- мэтров монет «братьями, дядьями, племянниками, двоюродными братьями и слишком близкими (родственниками) генералов-мэтров наших монет, их жен или детей»[967]. Co второй половины XIV в. появляется новый нюанс: милость чиновника, распределяющего службы или королевские откупа, приобретается за деньги и подарки[968]. В «Общем регламенте о водах и лесах» мэтрам-хранителям королевского домена запрещается «передавать и продавать откупы на продажу леса никому из родственников, ни дворянам, ни нашим чиновникам»[969]. То же наличие чиновных кланов фиксируется в Палате счетов: в большом регламенте о домене от февраля 1379 г. содержится запрет мэтрам счетов назначать клерков (clers d’ Aval) из числа своих родственников, служителей или иных близких к ним или к их родне[970].
Реформы «мармузетов» ввели нормы, запрещавшие фаворитизм чиновных кланов и клиентел. Большой ордонанс от 5 февраля 1389 г. о местной королевской администрации содержал несколько пунктов, призванных побороть семейственность и подкуп. Так, сенешалям, бальи и другим судьям на местах запрещалось иметь в своем подчинении прево, викариев или судей из числа своих родственников и близких, каковые (если они имелись) этим указом отстранялись[971]. Он же вводит меры по пресечению взяточничества,
с помощью которого покупается покровительство вышестоящих чинов: отдельный пункт запрещал бальи, сенешалям и судьям «давать или посылать дары нашим советникам или их женам, детям или друзьям из их близкого окружения»[972].
Запрет чиновных кланов и клиентел вошел в состав большого ордонанса от апреля 1454 г., где речь идет о продажной протекции. Пункт 84 ордонанса осуждает сложившуюся «в прежние времена войн и раздоров» практику покупки за большие деньги должностей в королевском аппарате, запрещая подданным «отныне обращаться к чиновникам и советникам с обещаниями даров в любом виде, движимом и недвижимом, с целью получения служб или должностей от нас»; а пункт 88 запрещает бальи и сенешалям требовать и получать любые суммы, золотом и серебром, или другие вещи от тех, кого они назначают своими наместниками, а тем, в свою очередь, давать и платить за получение этих служб»[973]. В ордонансе от 23 декабря 1454 г. о Палате счетов по разным поводам упоминаются родственные связи чиновников. Так, служителям Палаты запрещалось принимать у себя в доме в Париже подчиненных или их заместителей, приехавших для отчетов, «в каком бы родстве, свойстве или милости они ни были». Кроме того, президентам и мэтрам счетов запрещалось присутствовать на заседаниях, когда разбирались счета ко- го-то из их родственников или близких; равно как и клеркам Палаты самим проверять счета родственников[974].
He меньшую роль играла и общественная критика чиновных кланов, получивших у современников красноречивое наименование «банд»[975]. Во всю силу она прозвучала в ходе кабошьенского восстания 1413 г. Поданная Парижским университетом ремонстрация квалифицировала засилье чиновных династий и клиентел как общественное зло: «через фавор друзей и родственников, через назойливые прошения и иными способами» в Парламент попадали люди недостойные, а главное, в нем одновременно заседали «сыновья, братья, кузены, племянники, зятья и родня», так что девять из десяти полагающихся для вынесения приговора судей являлись родственниками, что, естественно, подрывало доверие к такому приговору[976].
В трактовке монаха из Сен-Дени осуждение фавора, засилья родственников и корпоративных кланов являлось одним из рычагов движения за реформы. Фаворитизму приписывали незаконное и непомерное разрастание
численности государственного аппарата, а также присутствие в нем недостойных и необразованных людей. В качестве примера скандального фаворитизма он приводит королевского прево Парижа Пьера дез Эссара, который навязал налоговому суду «человека вовсе бесполезного, будто бы сказав: “Это противоречит праву, но он мой родственник”»[977].
В кабошьенском ордонансе устанавливались лимиты на родственные связи: отныне «в двух палатах Парламента, сиречь в Верховной и Следственной, не должно быть более трех советников, находящихся в родстве и близости до третьего колена включительно, согласно каноническому праву; что до президентов этих палат и чиновников Прошений Дворца, людей Счетов, Прошений Дома, то не будет ни одного..., кто находился бы в родстве или свойстве в указанных степенях; а если кто назойливостью просителей или иначе получил эти службы, мы отныне и впредь их объявляем негодными ни к каким королевским службам»[978]. Ho на существование кланов и клиентел внутри корпуса чиновников указывали во второй половине XV в. и Анри Бод, и Робер де Бальзак, сетуя, что в верховных ведомствах царят «банды, а во главе тот, кто выплачивает своим друзьям и кому пожелает деньги и находит способ, чтобы только члены его банды судили и решали дела их друзей»[979].
Однако в политике короны Франции можно проследить и противоположную тенденцию. Впервые чиновные кланы и клиентелы фиксируются в правления Филиппа VI Валуа и Иоанна II Доброго, что явно было обусловлено стремлением новой династии найти надежную опору в противовес сеньориальному давлению. На Штатах Лангедойля 1356 г. одной из причин «дурного управления» была названа политика фаворитизма Иоанна II Доброго, выделявшего среди должностных лиц нескольких любимцев, которым он доверил несоразмерно большую власть. В итоге эти любимчики нанесли королевству огромный ущерб, особенно тем, что продвигали на все должности, снизу доверху, «по дружбе, фавору и коррупции, заботясь о лицах, а не о службах». Причем такая дружба и фавор открыто приписывались взяткам и подношениям этим королевским любимцам со стороны ищущих должностей[980].
И здесь мы сталкиваемся с другим явлением, внешне сходным с фаворитизмом, но имеющим иную природу. Особое расположение, личная симпатия или доверие имманентно присущи человеческим отношениям, и они неуст
ранимы в любой политической системе. Король, как любой другой человек, мог испытывать особое расположение к кому-то из своих служителей, что возбуждало у окружающих естественную зависть и ревность.
Понимание этой формы фавора можно найти у Кристины Пизанской. Сетуя, что «ныне, как и в прежние времена, многие государи и владетельные персоны имеют обыкновение испытывать чрезмерную и излишнюю любовь и расположение к одному из своих служителей больше, чем к кому бы то ни было другому», Кристина видит угрозу от такого фаворитизма в «чистой прихоти (volente) монарха, «без каких-либо доказательств верности или достоинств» со стороны фаворита. Тем самым она признает оправданным расположение государя к тому, кто этого достоин. В качестве примера Кристина приводит историю с Жаном де ла Ривьером, любимцем Карла V Мудрого «за его великую верность и честность» (loyaute et preudommie), которую он доказал во время брожений во Франции, предпочтя смерть предательству, оплаченному «щедрыми дарами в виде денег и сеньорий злодеями и предателями короля». И потому, - заключает Кристина, - король по праву любил его. Также Кристина считает оправданной любовь короля к его брату Бюро де ла Ривьеру, «мудрому, здравому, красноречивому, работящему и достойному любых почестей»[981].
И действительно, одним из критериев при назначении на королевскую службу со временем указываются родственные связи назначаемого с кем-то из королевских служителей, пользующихся расположением государя за оказанные услуги и верную службу. В назначении Карлом VI Бертрана Акара на должность клерка в Монетную палату на место отца Никола Акара говорится: «учитывая добрые и верные службы, каковые оказывал в течение долгого времени нам, как и нашему сеньору отцу, наш любимый и верный клерк (greffier) монет»[982]. В «Буржском королевстве» Карл VII раздавал должности в благодарность за оказанные ему услуги: такая формулировка использована в указе о назначении Пьера Кузино генеральным прокурором короля в Парламенте в Пуатье в 1423 г., а также в назначении Шарля де ла Ривьера «генеральным реформатором и суверенным мэтром вод и лесов» указом от 21 мая 1428 г.[983] Людовик XI, создавая внештатную должность второго королевского адвоката в налоговом суде, помимо достоинств мэтра Жана Дюфренуа, указывает в письме о назначении от 15 мая 1466 г., что она дана «особенно из расположения к добрым и приятным службам, кои нам оказал и оказывает изо дня в день и, надеемся, будет еще оказывать наш любимый и верный советник и президент Парламента мэтр Жан ле Буланже, у коего этот Дюфренуа женат на дочери»[984]. Назначая 24 февраля 1478 г. экстраординарного экзаменатора в Шатле Людовик XI обосновывает этот акт «благодарностью за неко
торые особые и приятные службы, каковые этот Мюнье и его родственники и друзья, будучи в нашем окружении, оказали нам». Аналогичное обоснование - «добрые службы наших служителей, их родственников и друзей» - дает Людовик XI, назначая 29 июня 1482 г. Никола Русселена на должность ординарного пристава Парламента. На этом основании король даже идет на нарушение сложившихся критериев отбора чиновников, назначив 3 ноября 1482 г. клерком в Палату счетов Жана де Сансака, сына советника и генерала финансов, хотя тот еще «слишком молод для такой службы»[985].
Фавор короля как главный критерий отбора на службу тех, кто «ему угоден», действовавший во Франции с эпохи Филиппа Августа, претерпел в исследуемый период кардинальную трансформацию. Возник динамический конфликт между неотменяемым личностным принципом, выраженным формулой quod principi placuit, и зарождающимися бюрократическими процедурами отбора и иными формами соучастия чиновников в комплектовании королевской администрации.
С обострением критики фаворитизма и засилья кланов и клиентел связка - выборы против фавора - становится лейтмотивом королевских указов. Она получила адекватное выражение в формуле, предписывающей замещать королевские службы только через выборы: «без фавора и невзирая на лица» (sans aucune faveur ou accepcion de personne)[986]. В этой формуле упор делается на процедуре и критериях отбора, противопоставленных произволу и милости короля или любого другого лица.
Впрямую об этом было сказано в инструкции по сбору налогов, изданной в правление «мармузетов»: в ней говорилось о прежней порочной практике назначения по фавору элю, сборщиков, хранителей соляных амбаров, контролеров и других служителей, кто даже не умеет читать и писать, т.е. вовсе не соответствует службе[987].
Противопоставление выборов фавору глубоко проникло и в политическую мысль эпохи. Жан Жерсон в своей речи 4 сентября 1413 г. настаивал, что единственной гарантией для короля, чтобы его чиновник не был предан другому сеньору больше, чем ему, это «добрые выборы без фавора и более ко благу вашему и вашего королевства, чем ко благу персон»[988]. В «Книге о политическом теле» Кристина Пизанская противопоставляет выборы как гарантию отбора по «достоинствам и разуму» фавору и протекции друзей[989].

В «Совете Изабо Баварской» королю настоятельно рекомендуется «не назначать вдруг высокопоставленного чиновника по просьбе какого-то слуги или родственника, по мнению и расположению этого родственника, ибо часто случается, что король таким манером делает чиновником человека несведущего и дурной жизни..., и надо такие службы передавать по добрым и надежным выборам»[990].
Осуждение фаворитизма отражало интересы самих чиновников, которые в каждодневной практике проводили линию на автономизацию администрации от давления политических сил[991]. Критика фаворитизма стала формой утверждения в административной практике и в политической культуре принципа автономности и внутренней логики воспроизводства бюрократической сферы власти. С этой точки зрения, запрещение фаворитизма служило идейным обоснованием и легализацией возникающих бюрократических процедур комплектования королевской администрации.


<< | >>
Источник: Цатурова С.К.. Формирование института государственной службы во Франции XIII-XV веков. 2012

Еще по теме ОСУЖДЕНИЕ ФАВОРИТИЗМА:

  1. ТЕМА 20. СОЦИАЛЬНАЯ РАБОТА С ОСУЖДЕННЫМИ И БЫВШИМИ ОСУЖДЕННЫМИ
  2. Осуждение Ватиканом
  3. Против осуждения ближних
  4. ОСУЖДЕНИЕ И ИСХОД
  5. Глава XXVI ОСУЖДЕННЫЕ ИСТИНЫ
  6. От осуждения Ватиканом до поражения Франции
  7. От конца войны до осуждения Римом
  8. Социальная работа с осужденными и бывшими осужденными321
  9. 2.4 Богословие Нестория после его осуждения
  10. 3.1.3 Пятый Вселенский собор (553 г.): осуждение «трех глав»
  11. Искажающие слова церковных молитв приемлют на себя осуждение
  12. Господь попускает праведникам иногда страдать от клеветы для того, чтобы впоследствии более прославить их, а осуждавших их отвлечь от греха осуждения
  13. ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ И КАТОЛИЧЕСКИЙ РОМАН Темой моих произведений были самые существенные проблемы католицизма. Я стал объектом недоверия и даже презрения и осуждения со стороны моих братьев. Франсуа Мориак
  14. Глава 51 [Покаяния при питье спиртного и других запрещенных субстанций, при вкушении запрещенной пищи; строгое осуждение плотоядения]
  15. ВОСПОМИНАНИЯ И ОТЗЫВЫ СОВРЕМЕННИКОВ О ГЕЛЬВЕЦИИ
  16. САНКЦИЯ
  17. ИОСФИФ ВОЛОЦКИЙ (в миру Иван Савин)
  18. ПРОБАБИЛИЗМ
  19. 3.4.2.4 Надзорная инстанция