JI.A. Беляев Заметки о фальсификатах в археологии


Высший предел.утончённого блаженства, есть состоядис.человека ловко околпаченного;
бл агостнотедокойное. состояние дурака.среди плутов.. Джонатан Свифт.. Сказка бочки.. / 704. г..
Археологию принято считать одним из наиболее надёжных, менее иных подверженных искажениям инструментов источниковедения.
В общем, это так и есть. Но не всегда осознается, что, перерабатывая древние объекты, археолог вынужден создавать новый источник — а это при любом, как угодно строгом подходе род конструкта, да ещё и конструкта мало верифицируемого в силу уничтожения значительной части объекта. Поэтому археология (причём не только и не столько доставляемые ею артефакты, но прежде всего её полевая часть, отчётная документация и интерпретации источника) — особенно опасная сфера с точки зрения возникновения фальсификатов. В этом отношении археолога можно сравнить только с реставратором музейных ценностей: оба часто подвергаются искушению (не всегда, но часто вполне осознанному) расширить долю своего участия в работе с памятником, а то и, полностью уступив этому искушению, ввести в оборот своё собственное творение как объект, издревле и независимо от них существовавший.
Пути фальсификации чрезвычайно многообразны. Их история очень увлекательна, ей посвящают специальные исследования и энциклопедии. Как выясняется, в области материальных носителей смысла подделывать можно всё -— от текстов до зданий; фальсифицируют и объекты биологии (останки человека и животных), иногда — геологические и палеонтологические. В области построения ангажированных версий'истории археологические фальсификаты стали играть особенно важную роль в XX столетии, когда археология окончательно обрела статус академической науки и одновременно привлекла к себе интерес и симпатии общества.
Материальные объекты подделывают из корыстолюбия, стремления к известности, а нередко и из каких-либо добрых побуждений (религиозных, культурно-патриотических и других). Работают на этом поприще чаще индивидуально, но иногда и коллективно, причём в последнем случае некоторые из участников могут оказаться инструментами подделыциков или ситуации в целом, не представляя, как именно используются их знания и экспертизы. Комбинации тут бесконечны. Но и подделки сами по себе — лишь один из инструментов в политике конструирования образа прошлого. Значение име
ет не только сам фальсификат (его техника, образцы для него и т.п.), и даже не только стоящий за ним конкретный (часто тоже коллективный) заказчик, но готовность общества принять такой фальсификат на веру и/или взять на вооружение даже при полном или частичном сознании его «неподлинности». В том, что сознание предпочитает «низким истинам» «возвышающий обман», нет злокозненности. Такая потребность сродни религиозной, сродни «народной религии» и «мифу». Можно сколько угодно писать, что Казанский собор на Красной площади не строился князем Пожарским (это доказали ещё в XIX в.). Москвич будет верить в их историческую связанность и по-своему, «по ведомству» народно-мифологического сознания, окажется прав1.
Явление «благочестивых подделок» хорошо известно Средневековью и глубоко укоренено в сфере религиозной археологии даже в то время, когда наука уже достаточно развита.
Напомню об «идентификации» мощей апостола Петра и памятника (т.н. трофей Гая) над его могилой в Риме, результат которой пришлось утверждать особой энцикликой (1968 г.). Изученный под алтарем базилики Св. Петра небольшой памятник II-III вв. н.э. никогда не привлёк бы особого внимания, если бы остатки этой «эдикулы» не располагались под алтарём базилики эпохи Константина. Большая группа серьёзных археологов, проводившая эти раскопки (1940-1949 гг.) и работавшая над интерпретацией их результатов, пришла к выводу о недостаточности данных для атрибуции этого объекта как трофея Гая\ особое недоверие вызвало отсутствие поминальных граффити, обычных вокруг почитаемых могил, и отсутствие самого погребения.
Оба эти главные (но не единственные) препятствия были обойдены с помощью процедуры, которую трудно назвать иначе, чем конструирование. Автор реинтерпретации Маргарита Гвардуччи «опознала» имя Пётр в одном из слабо читаемых граффити, а во втором случае даже «расшифровала» его как «выдающийся образец загадочной криптографии». То и другое выглядело неубедительно, и Гвардуччи пошла дальше, введя в оборот «сохранившиеся мощи Петра, которые, благодаря стечению странных, но объяснимых обстоятельств, успешно ускользнули от внимания археологов». Рассказанная при этом история вторичного обретения мощей, якобы изъятых тайно из могилы при раскопках благочестивым гвардейцем-швейцарцем и позже возвращённых им же, вызвала ещё меньше доверия. Ватикану ничего не оставалось, как разрешить проблему с помощью упомянутой энциклики, ведь и работа Гвардуччи была возможна только при его мощной поддержке2. Обретённые останки самым тщательным образом изучали антропологи, но, поскольку их происхождение сомнительно, такая экспертиза только затенила суть вопроса. Из одного курса христианской археологии в другой кочует картограмма со стыдливой формулировкой: «останкимогут принадлежать апостолу Петру»3. Понятно, что вокруг таких объектов возникают споры, достигающие большого накала, как, например, вокруг Туринской плащаницы.
Религиозное часто переплетено с национальным и политическим. Это осо
бенно верно для «библейской» и раннехристианской археологии Палестины, в которых идёт постоянная борьба между максималистами и минималистами в научных изданиях и массмедиа. В этом научном споре есть и политический интерес, поскольку право на владение прошлым — часть права на контроль над территорией. От таких академических тем, как степень историчности Библии в вопросе о развитии Иудеи в эпоху Царств или археологическое подтверждение рассказа Иосифа Флавия о героической защите Масады, зависит прочность идеологических основ современного государства Израиль. Кроме того, Палестина — один из тех районов, где индустрия подделок, в том числе и прежде всего подделок реликвий, развита чрезвычайно, и развитие это восходит по крайней мере к позднему Средневековью. Антикварный рынок здесь изобилует подделками, и в последние десятилетия на некоторых из них, прежде всего эпиграфических, стало возможным заработать миллионы долларов.
Начиная с 2002 г. страсти вокруг подделок вспыхнули с особой силой. Первым поводом стал выход на рынок обычного оссуария I в. н.э. Многие из оссуариев (каменных ящичков для останков, собираемых при повторном захоронении) несут граффити: пометки мастеров и семьи, использовавшей предмет; обычно пишут имя и, редко, занятие покойного. Эти надписи привлекали внимание с конца XIX в., так как их ономастика отражает репертуар имен Нового завета; в 1990-х гг. в их число вошли имена Кайафы и его родственников с оссуариев из гробницы в окрестностях Иерусалима. Эти сенсационные находки in situ как бы готовили общество к чему-то ещё более необычному. И оно появилось: опубликованный в 2002 г. оссуарий нёс надпись «Иаков, сын Иосифа, брат Иисуса», что представляло тройное совпадение — под этими именами легко было увидеть Иосифа Обручника, Иисуса Христа и Иакова, брата Господня.
За появление в печати этого оссуария ответственны трое: известный тель- авивский антикварий Одед Голан; французский эпиграфист-библеист Анри Лемейр; издатель популярного вашингтонского журнала Biblical Archaeology Review (BAR) Хершель Шэнкс. Голан — владелец оссуария, который, по его уверениям, попал в его неисчерпаемую коллекцию до 1978 г., но не был сразу оценён по достоинству4. Лемейр увидел надпись, прочел её и убедил владельца в соотносимости имён с персонажами Евангелия. Шэнкс предоставил страницы своего журнала для публикации надписи и с 2002 г. ведёт активную борьбу за доказательство её подлинности и связанности с семьёй Иисуса. Значительная группа эпиграфистов и библеистов отказалась признать подлинность надписи (сам оссуарий, вероятно, древний)5. Особенно повредило введению текста в научный оборот его происхождение из коллекции Голана, отсутствие паспорта и надёжной экспертизы, а также появление в журнале, с готовностью публикующем и даже рекламирующем коллекции, составленные из материалов грабительских работ; известном склонностью к созданию сенсаций и религиозным фундаментализмом.
Скандал вокруг «оссуария Иакова, брата Иисуса» привлёк внимание и к дру
гим образцам эпиграфики, поступающим в музеи Израиля. Мишенью стали прежде всего беспаспортные поступления. В 2004 г. «Музейон Исраэль» объявил, что надпись на всемирно известном гранате-авории из его коллекции — поддельная6. Интригу усиливало то, что гранат куплен музеем сравнительно недавно, в 1988 г., за значительную сумму (550 ООО долларов) у «неизвестного коллекционера» из Швейцарии. Основанием для покупки была атрибуция того же Лемейра и шумная кампании в прессе (прежде всего в BAR), превознёсшей значение находки до её экспертизы.
Этим дело не ограничилось: в декабре 2004 г. орган охраны древностей (Israel Antiquity Authority, IAA) и полиция Израиля предъявили обвинения пятерым фальсификаторам, работавшим на разных уровнях, от подготовки и продажи артефактов до их атрибуции и публикации в научных журналах. Одним из пятерых был Одед Голан7, остальные четверо: Роберт Дейч, антикварный дилер и автор учебников по археологии и эпиграфике, сотрудник университета в Хайфе; арт-дилеры Рафаил Браун и Шломо Коен (Иерусалим) и их палестинский коллега Файяз аль-Амалех. В деле фигурировало 18 эпизодов изготовления и продажи предполагаемых подделок, включавших в сумме несколько десятков объектов эпиграфики (в их числе и «оссуарий Иакова»), многие из которых вошли в собрание крупнейшего израильского коллекционера Шломо Моусаейфа (Moussaeiff). Среди них оказались вещи, совсем недавно вызывавшие восторг многих библеистов: «табличка Иоаса Израильского» с перечислением ремонтных работ в Первом Храме (поступила от Голана) и два остракона с дипинти (сделаны на черепках эпохи Первого Храма и соотносимы с текстом Завета), купленных Моусаейфом в 1997 г. за 200 000 долларов после их представления Голаном, а также ещё ряд менее известных острако- нов. Многие вещи претендовали на значительную древность (например, прикладная печать и 28 булл с её отпечатком, нёсшие имя библейского Манассии, были показаны Моусаейфу и куплены им за 1 165 000 долларов (!), из которых миллион был возвращён продавцами после того, как им не удалось доказать подлинность каменной печати). Другие, как и оссуарий, относили к эпохе Второго Храма (каменный светильник с менорой). Процесс затянулся и на момент написания этой статьи ещё не был завершен, однако ряд рассматриваемых вещей, где подделки менее удачны, был отвергнут специалистами ещё до начала судебного разбирательства.
IAA стремится не разоблачать конкретные подделки, но перекрыть весь поток вещей, добываемых при незаконных работах. Ведь можно сказать, что грабители — обязательное условие умножения фальсификаций. Незаконный оборот древностей стимулируют фальсификаты и выносит их на рынок, при полном же контроле раскопок вводить в оборот подделки станет несравненно сложнее. Принят закон, по которому продажа каждого древнего предмета должна быть одобрена IAA (если не доказано, что он получен владельцем до 1978 г.). Судебное преследование грозит не только браконьерам, дилерам чёрного рынка и скупщикам-коллекционерам, но и учёным, покупающим или
атрибутирующим нелегально добытые древности; их даже подвергают аресту за неофициально купленные древности (как, например, в 2006 г. профессора Ханана Эшеля, руководившего кафедрой археологии университета Бар-Илан, специалиста по рукописям Мёртвого моря)8.
Понятно, что научное сообщество сомневается теперь в подлинности чуть не всех древних надписей, не имеющих легального происхождения. Крепнет и скептицизм по поводу возможности объективного доказательства подлинности депаспортизованных объектов эпиграфики вообще. Эрик Мейерс, ведущий специалист по археологии Палестины в США и главный редактор «Оксфордской энциклопедии археологии Ближнего Востока», недавно заявил, что из надписей в собрании «Музейон Исраэль» поддельных — 30^-0% (!). Звучат призывы вообще отказаться от включения в научный оборот надписей, которые обнаружены при «неконтролируемых раскопках». Конечно, есть специалисты с мировым именем, считающие, что отказывать музеям и учёным в праве сотрудничать с коллекционерами бессмысленно, так как это лишит науку важного источника информации. При этом постоянно вспоминают о рукописях Мёртвого моря, которые на первых порах, действительно, пытались изобличить как подделку. Думаю, однако, что исторический контекст открытия свитков в «пещерах Кумрана» был принципиально иным и, главное, допускал (и выдержал) проверку путём натурного исследования места находки. Если же говорить о типовом случае массовой подделки, то правильнее напомнить о 200 (!) «стелах с граффити» с поля Хирбет Килкиш под Хевроном, даже функцию которым было трудно придумать (их решили трактовать как каменные надгробия). Эти крайне подозрительные артефакты были якобы найдены в верхнем слое давным-давно распахиваемого поля, получены опытным торговцем древностями и предложены Францисканскому музею (Иерусалим). Купив их в 1960 г., музей выставил «стелы», чьи узоры и знаки легли в основу изобретённой Теста и Багатти ранней иудео-христианской символики, но через несколько лет был вынужден их убрать как более чем вероятные подделки9.
Речь не случайно всё время идёт об эпиграфике. Рынок Израиля давно перенасыщен и подлинными, и поддельными вещами, поэтому их цена сравнительно невысока. Но она резко поднимается, если обнаруживают предмет с надписью. Тем паче если это не простая пометка, а более или менее связный текст, который имеет коннотации в Писании (упоминания Яхве, Храма, царей Израиля и Иудеи, библейских персонажей или обычаев) или иных источниках и который можно рассмотреть в русле той или иной религиозной традиции и/или политической истории. Подделки этого рода обычно композитные, то есть включают подлинный, древний носитель, на котором делают надпись, воспроизводя патину; изготовители обладают отличным знанием орфографии, синтаксиса, начерков и т.п. Поскольку подлинные надписи, разумеется, тоже существуют, наводнение рынка фальсификатами создаёт для науки невероятно много проблем.
Тема подлинности стала для многих эпиграфистов, археологов и библеи-
стов своего рода «пунктиком»: в BAR сложился специальный раздел, который так и называется: «Находки или подделки?» (Finds or Fakes?) и часто занимает большую часть номера. Став дорогой, по которой в науку пошли целые серии сомнительных надписей, BAR вынужден защищать честь мундира. В 2003 г. Хершель Шэнкс объявил в порядке научного эксперимента особый курс на «лучшую подделку» и организовал специальную конференцию для анализа его результатов и дискуссии по проблемам атрибуции объектов эпиграфики тыс. до н.э. — начала I тыс. н.э. (январь 2007 г., Иерусалим), важным для археологии христианства и иудаизма10. Респектабельный орган чикагской школы ориенталистики NEA (Near Eastern Archaeology) воздерживается от погружения в дебри фальсификатов и ложных сенсаций, но и он вынужден посвятить два своих «Форума» (2005, 2006 гг.) фундаментальному разбору накопившихся проблем ведущими специалистами11. При всей увлекательности дискуссий о таких предметах следует понимать, что они неизбежно фокусируют на себе внимание учёных, которое заслуживает лучшего использования, и мешают комплексному изучению археолого-исторического контекста.
Заговорив о научных журналах, нужно сказать несколько слов и о той роли, которую играют в формировании подделок средства массовой информации; они — важная составляющая процесса фальсификации. Ведь для них безразличен исход дискуссии, но зато важен производимый ею шум. Массме- диа — мощный катализатор и мотор раскручивания как отдельных подделок, так и ложных сенсаций, которые, даже если опираются на подлинный, древний материал, при интерпретации неизбежно опускаются на уровень фальсификации. Образцовый пример этого процесса — проект «Родовая гробница Иисуса Христа», запущенный уже хорошо известным в России каналом «Дис- кавери» на презентации в Публичной библиотеке Нью-Йорка (26.02.2007) в присутствии многих вполне уважаемых учёных12. Парадоксальным образом этот проект восходит к двум несочетаемым элементам: находке действительно существовавшей скальной гробницы с оссуариями в иерусалимском районе Тальпиот в 1980 г., с одной стороны, и к совершенно фантастичному хиту Дэна Брауна «Код да Винчи» — с другой. Обнаруженные в гробнице девять оссуариев были помечены именами, встречающимися в Евангелиях (Маттиаху, Иосе, Мариа, Мариам и Мара с вариантами озвучаний и прочтений), причём два — в привычно звучащих сочетаниях («Иешуа бар Йозеф», «Йехуда бар Йешуа»). Однако ни надписи, ни иной материал (не исключая данные антропологии и иных естественных наук, в очередной раз привлечённых без должной критичности) не давали оснований сопоставлять эту группу памятников с кладбищем семьи Иисуса. Такие группы имён многократно встречались и раньше, начиная с конца XIX в., — всё, что они доказывают, — это историчность евангельской ономастики13.
Конечно, в этом объёме фальсификатов всё меньше «благочестивых подделок», но идеологическая окраска, апелляция к религиозному и национальному фундаментализму ощутима во всех вышеназванных случаях (в BAR во
обще принято указывать конфессиональную принадлежность исследователя, его, как писали в XIX в., «вероисповедание» — так, на всякий случай, чтобы не подумали, что автор излишне ангажирован).
***
Переходя к русскому материалу, отмечу, что и у нас «благонамеренные подделки» не ограничены объектами глубокой древности. Они создавались и в сравнительно недавнем прошлом, и в наше время, причём часто имели непривычную форму, граничащую не столько с настоящей подделкой, сколько с литературной мистификацией (вспомним переводы из «Театра Клары Гасуль», «Сочинения Козьмы Пруткова», поэзию Черубины де Габриак). Часть их оказала выдающееся стимулирующее воздействие на формирование национальных славянских культур в Новое время, в эпоху романтизма14.
Однако многие из «благонамеренных подделок», создававшихся в СССР, сколько можно судить, в ходе борьбы за сохранение памятников церковной старины в период воинствующего атеизма, в 1930-1950-х гг., несли черты не столько мистификации, сколько все-таки подделки. Часть их до сих пор имеет самое широкое хождение. Напомню о двух, связанных со всеми уважаемыми именами таких деятелей культуры, как Мария Юрьевна (1902-1977) и Пётр Дмитриевич (1982-1984) Барановские.
Начнём с восторженного текста, посвящённого архитектурным достоинствам церкви Вознесения в Коломенском (1532) и приписанного композитору Гектору Берлиозу (1803-1869), который, как известно, действительно был в Москве в 1867 г. В научном (особенно музейном) обороте текст появился в 1930-х гг. и был представлен как обнаруженный Марией Барановской в одном из неопубликованных писем Берлиоза к В.Ф. Одоевскому (1803-1869). Не пройдя никакой экспертизы, этот текст получил известность и в 1950-х гг. вошёл не только в путеводители, но и, при поддержке Н.Н. Воронина, в такие основательные издания, как «История русского искусства». Однако в музыковедческой литературе он не пользовался доверием и в двухтомник избранных писем Берлиоза не включен15. Неизвестные письма Берлиоза М.Ю. Барановская опубликовала в специальном издании позже, однако снова не в подлиннике, а в переводе.
Текст о церкви Вознесения16 до сих пор имеет самое широкое хождение, хотя ещё в 1988 г. известный историк взаимоотношений русского общества и археологии А.А. Формозов привёл веские доказательства возможной мистификации, среди которых типичная для таких ситуаций «пропажа» оригиналов писем; отсутствие французского текста даже в копиях; расхождения в текстах переводов разных лет и многое другое17. Он справедливо поставил под сомнение само существование «документов», указав на значительную вероятность их введения в оборот с целью повысить значение шедевров русской архитектуры в глазах властей. Письма давали благожелательные отзьщы о многих хра
мах — соборе Покрова на Рву, Донского монастыря, церквей Николы в Хамовниках и Николы Большой Крест.
Еще интереснее и ближе к археологии второй пример «культурной мистификации». Это «текст с надгробия Андрея Рублёва». Начало истории восходит к 1947 г., когда Пётр Дмитриевич Барановский сделал два доклада о нём. На первом (11.02.1947), в Институте истории искусства АН СССР, он зачитал текст надписи на надгробии по копии, якобы взятой из архива Н.П. Чулкова, известного москвоведа и собирателя. Значительно сокращённые публикации этого доклада вышли только через много лет, причём, согласно одной из них, копия была сделана ещё в XVIII в. Г.-Ф. Миллером и уже в 1939 г. получена женой архитектора (все тою же М.Ю. Барановской) непосредственно от Н.П. Чулкова вместе с частью его архива18.
Подозрительным было уже то, что сам П.Д. Барановский предлагал две версии обстоятельств возникновения текста, который ввёл в оборот. Вторая из них возводит появление копии текста надгробия не к XVIII в., а все к тому же 1947 г. Согласно рассказу архитектора, записанному со слов П.Д. Барановского его биографом В. Десятниковым19 и повторённому Ю.А. Бычковым, эту надпись скопировал сам Барановский с сильно повреждённой известняковой плиты, вывернутой рабочими во время копки траншеи у Спасского собора Андроникова монастыря в 1947 г. П.Д. Барановский якобы сделал с неё эстампаж, особенно ценный потому, что к утру следующего дня обнаружилось, что плиту уже пустили на щебень20.
В описанном порядке открытия плиты есть несоответствия: время находки отнесено к октябрю 1947 г., хотя о ней Барановский в скрытой форме говорил уже в февральском докладе, поскольку отталкивался в нём от даты, якобы указанной на плите (1430 г.) и расходившейся с традиционными: «Сегодня мы впервые отмечаем годовщину — 517 лет со дня смерти Андрея Рублёва»21. Возможно, Десятников пытался снять эти противоречия, когда в своих записях датировал доклад годом позже — февралём 1948 г. Это, а тем более очередная серия «исчезновений» усиливают подозрения: все упоминаемые архивные копии (или одна-единственная, но переходившая из рук в руки), пропали, причём в портфелях Миллера не найдено никаких следов существования копии с такой надписи. Вышеуказанный же эстампаж, по нашим сведениям, никогда более автором не упоминался и не публиковался, равно как иные копии с натуры, которые могли (и должны были быть) сделаны с камня.
Вряд ли можно принимать всерьёз «археологическую» версию — слишком уж она отдаёт типичными «быличками» о внезапных, причём приходящихся «к случаю», находках, которые так же несчастливо утрачиваются. Гораздо более вероятна — скажем мягко — мистификация общества с благородной целью укрепить позиции тех, кто охраняет памятник церковной старины в условиях атеистического режима. Напомню, что 1947 г. — это время борьбы за превращение Спасо-Андроникова монастыря, которому грозило полное разрушение, в архитектурно-художественный заповедник. Самое активное участие в ней
принял Барановский. Желанное постановление было подписано И.В. Сталиным уже 10 декабря 1947 г., то есть в самом конце того года, на который пришлась в основном вся история «находки» копии текста или плиты с ним, столь «несчастливо утраченных».
В действиях Барановских, несомненно бескорыстных, следует видеть один из путей борьбы не только за спасение памятников, но и за создание и/или сохранение национальной (культурной, религиозной — термин не так важен) идентичности. Обе мистификации достигли ближайшей цели: и храмы в Коломенском, и Андроников монастырь благополучно стоят до сего дня (напомню, что П.Д. и М.Ю. Барановские были кровно связаны с Коломенским: именно Барановский создал там в 1920-х гг. выдающийся архитектурный музей, давший приют не только архитектурным шедеврам и археологическим памятникам, но и людям, например великому русскому фотографу И.Ф. Барщевскому). Однако толерантное отношение к процессу формирования таких подделок грозит сегодня науке не просто умножением информационного шума — за ним последует разрушение основ критического анализа источников и неизбежный интерпретационный хаос.
К счастью, эти мистификации не были рассчитаны на то, чтобы надолго ввести в заблуждение профессионалов. С самого начала очень неохотно принималась в науке сфабрикованная надпись надгробия Андрея Рублёва. Сведения о ней почти не учитывали ни в специальной литературе, ни при сборе материалов для канонизации преподобного Андрея Рублёва в 1988 г.; даже в Житии иконописца, подготовленном к заседанию Поместного собора, надгробие не упомянуто (как, впрочем, и некоторые другие источники). Однако циркуляция такого памятника, как «надпись плиты Андрея Рублёва», в области культуры и в околонаучных кругах потребовала анализа текста путём сравнения с достоверными надписями22. Она же породила волну подозрений к остальным источникам для биографии Андрея Рублёва, и особенно к реконструкции состава его произведений23.
Кроме того, этот псевдопамятник стал одним из стимулов к развернувшемуся буквально на наших глазах, с 1990-х гг., процессу, который можно было бы назвать «конструированием мощей» святого Андрея Рублёва. Боюсь, что эта весьма поучительная история, происходящая с погребением исключительно важной для национального самосознания русских исторической личности, всё ещё не завершена. Не обращаясь к проблеме письменных известий о погребении (они немногочисленны и неоднократно подвергались самому пристальному — пожалуй, даже слишком частому и пристрастному — разбору, но не дали решительного результата), осветим только археологический аспект поисков.
Их начало восходит к 1994 г., когда в древнейшем из сохранившихся храмов Москвы, соборе Андроникова монастыря, начались раскопки, не санкционированные органами охраны памятников; работы предприняла церковная община, только что получившая право вновь освятить престол и начать регулярные бо
гослужения в храме. В апсиде сквозь слой строительных засыпок была прокопана яма до уровня древней почвы, под которой открылся ряд погребений в деревянных колодах. Погребения принадлежали кладбищу, существовавшему до постройки собора, и немедленно стали объектом пристального интереса заказчиков и участников работ, nomina sunt odiosa. Затем последовали попытки доказать, что одно из четырёх открытых тогда погребений принадлежит Андрею Рублёву, озвученные в письмах во всевозможные инстанции и заявлениях прессе.
Эти гадания не получили поддержки ни в Церкви, ни, разумеется, в науке, после чего история, казалось, заглохла, а непосредственные участники утратили к ней интерес. Однако яма, занимавшая почти всю апсиду храма и угрожавшая его сохранности, продолжала расширяться. Отчётов по этим работам так и не появилось, и только в 2000 г. Институту археологии РАН и Центральному музею древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублёва удалось добиться возможности не осматривать поверхностно место работ, а зафиксировать стратиграфию и познакомиться с теми материалами, которые сохранились от второй половины 1990-х гг. Материалы фиксации (унаследованной и новой) были включены в очередной отчёт о работах в монастыре24. Было также рекомендовано немедленно засыпать вырытую в апсиде яму, однако этого не было сделано, и причт, найдя поддержку у группы исследователей (среди которых довольно много докторов наук разных специальностей), продолжил выборку засыпки из-под полов собора. Найдя в них переотложенные останки ещё двух человек (т.н. «погребение № 5), они пришли к выводу, что именно это (а не ранее объявлявшиеся мощами) кости и есть останки Андрея Рублёва, а также (как это ни парадоксально с точки зрения истории) Даниила Чёрного. По материалам этих наукообразных упражнений в 2003-2004 гг. был составлен доклад, преданный широкой гласности, в силу чего на его положения пришлось столь же публично отвечать в печати и по телевидению25. Эта волна ажиотажа, кажется, улеглась, но никто не гарантирует нас от новой.
Попытки ложных интерпретаций отдельных объектов археологии (в данном случае погребений) можно смело рассматривать как подделки, особенно в случаях прямой ангажированности исследователей. Ангажемент этот может иметь самые разные побудительные мотивы, в случае с поиском останков Андрея Рублёва таковыми видятся, с одной стороны, достижение известности, с другой — понятная духовная потребность общины, которую хочется посоветовать удовлетворять с большей разборчивостью в средствах. Важно отметить, что потребность связать своё имя с громким открытием сильна не только в среде историков и археологов: поддержку очередной версии мощей оказали в первую очередь не они, а представители судебной медицины (антропологи) и естественных наук. Поэтому следует заострить внимание на роли специалистов этих направлений в процессе идентификации погребений вообще. Совершенно очевидно, что их огромные знания и опыт — мощное оружие в атрибуциях любого рода, и обращаться с ним нужно очень осторожно. В то же время
своими силами археологи выводы химиков или биологов проверить не могут, для этого им придется прибегнуть по меньшей мере к контрэкспертизе. Наконец, достаточно просто вынуть материал из контекста, не говоря уж о его специальной недобросовестной обработке, и манипуляции с ним станут крайне простым делом. Знай себе формулируй вопросы и получай на них уклончивое, излюбленное рядом современных экспертов по естественным наукам заключение: «собранные факты не противоречат возможности...».
Заключения подобного рода — не что иное, как завуалированная подделка. Её изготовитель-эксперт может быть, повторю, вполне невинной жертвой, поскольку его могут просто не знакомить с контекстом, тем паче — с его проблемами. Но такие программы, как экспертизы в Андрониковом монастыре и определение останков, найденных в Костромской области (описано в настоящем сборнике), ясно показывают, что многие эксперты, стремясь связать своё имя с легендарным героем прошлого, внутренне готовы на определённые уступки (чтобы не сказать больше). Они не только идут на поводу у заказчиков, но и сами предлагают возможные пути решения их «проблем». Это уже общая этическая проблема современной науки, равно затрагивающая все её цеха. Не то чтобы таких подтасовщиков не было среди археологов — но тут мы пока обладаем возможностями проверки и можем разобраться в нарушениях, опираясь на понятие «гамбургский счёт», научную репутацию исследователя. С естественниками же дело сложнее. Думаю, следует прибегнуть к разработке обязательных процедур для привлечения их к археологическим экспертизам, в противном случае нам придётся иметь дело с достаточно многочисленными случаями забегания с выводами вперёд археологов. Выделение естественнонаучных экспертиз в отдельный, не связанный с анализом археологического контекста процесс явно вредит объективности анализа.
Вернемся к проблеме готовности общества «впитывать» фальсификаты и конструкты. По-видимому, дело здесь не только в мифологичное™ сознания, в коллективном бессознательном, но и в прямом заказе, обычно комплексном (религиозно-фундаменталистско-националистическом, политическом и, мельче, административном). Спектр задач для ангажемента широк: от историчности Писания и даже косвенного доказательства бытия Божия до обоснования той или иной корпорацией (включая нацию) своих «прав на прошлое». В нижней части регистра — простейшие задачи управления: например, местные «промоутеры» часто заказывают «хронологические» кампании, для которых требуется звучная дата, звучное имя или событие. Стоит упомянуть, например, о неофициально пока звучащем заказе на обретение и перенос в Москву останков её основателя — князя Юрия Долгорукого, погребённого в Киеве, в монастыре Спаса на Берестове. Чтобы избежать очередной кампании в прессе и необоснованных заключений по этому поводу, есть единственный путь — публиковать объективно имеющиеся материалы с взвешенными комментариями, где будет строже, чем обычно, дозирована доля гипотез26.
Ясно, что чем больше подлинных, проверенных материалов, тем лучше.

Но это, конечно, не панацея: одна из коренных проблем, которую мы наблюдаем в России, — отсутствие самой потребности различать подлинное и неподлинное или, по крайней мере, усиленное размывание этой потребности. И градоправители, и обыватели наши издавна убеждены, что можно снести древнее здание и построить его снова, сделав даже ещё лучше (если можно так выразиться — ещё древнее). Это своего рода национально-административный постмодернизм, деконструкция самой идеи подлинности как неконструктивной и досадной помехи. Но даже когда речь не идёт о предметной подделке, фальсификация часто осуществляется на пути заказной интерпретации или специально направленного, избирательного поиска (например, выборочные вскрытия одного погребения вместо тотального изучения участка, постоянно практикуемые при заказном поиске останков).
Понятно, что примеры «конструирования прошлого» встречают мало критики в фундаментальной науке — они слишком многочисленны, чтобы реагировать на все. Арена административных забав, апеллирующих в том числе к неконтролируемой разумом народной потребности в мифе, лежит как бы за забором от академических аудиторий. Однако наше молчание отчасти санкционирует юбилейные кампании, псевдореставрации, имитации исследований, число которых быстро нарастает в последние 10-15 лет и которые затрагивают даже столь болезненные для памяти нации события, как гибель членов царской семьи (многолетние усилия по обнаружению их останков и признанию подлинности уже обнаруженных проходят без руководства со стороны археологических структур, чего следовало бы ожидать). Обществу это явно опасно, а науке — противопоказано: совершенно очевидно, что проявляемая наукой «гибкость» — один из корней паранаучных явлений (типа «новой хронологии»). Можно ли извлечь из «заказа» хотя бы частичную пользу? Ведь, как ни говори, а за ангажементом стоит потребность общества в нашей науке, пусть зачастую ложно понимаемая? Следует хорошо подумать.
***
Укажу ещё одну область подделок — неявных и тем особенно вредных археологии. Они могут представить в обозримом будущем опасность для святая святых нашей науки — её отчетной документации. Россия по праву гордится системой ежегодных археологических отчётов, собираемых в одном месте хранения. С нею непосредственно связан целый узел «старых» (а значит, особо ценных) принципов и традиций: правила выдачи разрешений в виде Открытых листов и представления обязательных ежегодных отчётов по ним; правила оценки рецензентами и обсуждения их научного качества группой учёных (экспертов); правила ознакомления избранных специалистов с ходом работ непосредственно на месте; правило ежегодной публикации кратких сведений о проделанных работах.
Эта система держится, в конечном счёте, на таких «условностях», как ре
путация, доброе имя, объективность оценок и т.п. Она летит к чёрту при одной только готовности исследователя, обладающего Открытым листом, внести в отчёт данные, не отвечающие действительности. А соблазн внести такие данные сегодня велик: к учёному апеллируют политики, алчущие реликвий и юбилейных дат; на него нажимают собственники земли, стремящиеся снять с себя груз обязательств перед органами охраны памятников; их подгоняют заказчики и строители, которым нужно как можно быстрее закончить «нулевой цикл». Кроме того, добивающаяся исключительно прибыли частная фирма (строительная, проектная, есть уже и «археологические») не откажется сэкономить: нанять для работ специалистов в меньшем количестве и худшей подготовки, чем возможно; ограничиться минимумом обмеров на месте, «восстановив» их позже по фотографиям, почеркушкам и т.п. Иногда эти материалы просто выдумывают при таком «восстановлении» (появляются уже и особые группы специалистов по «приведению в порядок» документации, сделанной плохо или вообще не сделанной на памятнике). В результате из зеркала работ отчёт рискует превратиться в ширму, которая замаскирует недобросовестные или непрофессиональные работы, а то и разрушение памятника.
Сегодня наша система научного контроля в подавляющем большинстве случаев способна отследить реальное качество работ. Но явно наступающая девальвация понятия подлинности и достоверности грозит причинить науке глубокий вред. Могут оказаться сконструированными не только отчёты — сами памятники рискуют оказаться фальсифицированными. Есть и риск подрыва всей системы целеполагания, утраты доверия учёных друг к другу и даже современным материалам, вводимым в научный оборот, не говоря уж о доверии общества.
Думаю, наименьшее, что нам нужно предпринять, это, во-первых, не уходить от проблемы, делая вид, что её не существует; во-вторых, попытаться использовать социальный заказ для разворачивания базовых, фундаментальных работ и программ (полевых, архивных, аналитических); в-третьих, предметно обсуждать в научной печати выносимые на поверхность «злободневные» проекты (тем более, конечно, прямые случаи подделки вещей, текстов, препаратов и др.). Причём обсуждать не в режиме интерпретационных дискуссий, а предельно фундаментально, на базе пополнения, пересмотра и критики идущих к делу источников.
Не последнее место может занять выработка более чётких правил научного поведения для исследователей. Например, западные эпиграфисты предлагают ввести «категории достоверности» при публикации артефактов, причём довольно тонко градуированные (5-7 категорий в зависимости от достоверности паспорта вещи). Ограничить возможности публикации и анализа сводов на основе вещей, не имеющих истории появления в коллекциях, или даже исключить их из научного оборота. Возможно, стоило бы специально изучить этот опыт, обсудить его за круглым столом и в печати.

ПРИМЕЧАНИЯ Имею в виду длительную полемику о дате и ктиторах собора в память Образа Казанской Богородицы. Хотя вопросы эти были решены ещё в XIX в. в опубликованных трудах настоятелей собора, на вторую половину XIX в. пришлась новая волна «мифотворчества», достигшая высшей точки перед полным раскрытием памятника. Литературу по вопросу см.: Беляев Л.А., Павлович Г.А. Казанский собор на Красной площади. М., 1993. Подробнее см.: Беляев Л.А. Христианские древности. Введение в сравнительное изучение. 2-е изд. М.-СПб., 2000. С. 168 и др.; там же библиография. Например: Jan Wilson. The Bible is History. Washington DC, 1999. P. 238. Само по себе это довольно странно: Голан прекрасно разбирается в древностях, а надпись очёнь чётко написана, её прочтёт всякий, знающий иврит, и трудно вообразить, что опытнейший в своём деле антикварий не понял надписи или не оценил её потенциала, по крайней мере коммерческого. Прежде всего назовём профессора Тель-Авивского университета Юваля Горена. Действительно, надпись не совсем обычна — например, у неё исключительная ясность «прописи», не оставляющей разночтений или сомнений в чтении каждой буквы и всего текста (обычно с пометками на оссуариях дело обстоит противоположным образом). Эта надпись (в реконструкции: «Святое священнослужителям, принадлежит жрецу Храму») позволяла считать вещь единственным предметом из Храма Соломона, уцелевшим после нашествий. Приведу часть обвинения: «В течение нескольких десятилетий [ими] было продано или предложено к продаже внутри и вне Израиля множество археологических объектов, выдававшихся за древние. Эти «древности», многие из которых имели самоочевидную религиозную, эмоциональную, политическую и экономическую ценность, намеренно и методично изготавливались с целью подделать [подлинники]. В большинстве случаев типичным методом подделки было: взять подлинный предмет и добавить надпись или рисунок, в результате чего он превращался в несравненно более дорогое изделие». Пер. с английского по: Vaughn A.G., Rollston Ch.A. The Antiquities Market, Sensationalized Textual Data, and Modem Forgeries // NEA. 2005. Vol. 68. № 1-2. P. 61. Многие учёные считают, что глава IAA — бывший армейский генерал Шука Дорф- ман, не имеющий археологического образования, в данном случае поступил неверно, подойдя к делу формально. См. об обнаружении «стел» и развитии дискуссии: Беляев Л.А. Христианские древности. М.-СПб., 2000. С. 27-29, там же литература. Подготовка конкурса, его ход, работа конференции и весь шлейф полемики публикуется в каждом номере начиная с 2003 г. См.: BAR. 2003. Vol. 29. № 3 и далее. Он доступен также на сайте BAR. Fakes, Forgeries and Biblical Scholarship // NEA. 2005. Vol. 68. № 1-2. 2005. P. 61-77; The Talpiot “Jesus” Family Tomb // NEA. 2006. Vol. 69. № 3-4. P. 116-137.
Книжная версия гипотезы: Jacobovic S., Pellegrino С. The Jesus Famili Tomb: The Discovery, the Investigation, and the Evidence that Could Change History. N-Y, 2007. Статьи ведущих учёных с наиболее развернутой критикой этой фантастической гипотезы (Е.М. Meyers, S. Gibson, S. Scham, Ch.A. Rollston, S.J. Pfann) и попытку J.D. Tabor обосновать её допустимость см.: The Talpiot “Jesus” Family Tomb // NEA. 2006. Vol. 69. № 3-4. P. 116-137. Здесь нет места подробно рассказать о «гробнице из Тальпиот», как и о многих других ложных сенсациях и подделках в области библейской и христианской археологии за последнюю четверть века. Для меня, однако, очевидно, что их анализ необходим, и в ближайшее время он будет предпринят. Пока предлагаю учесть те замечания о саркофагах, оссуариях и остраконах, которые есть в недавно вышедшем обзоре: Беляев JT.A., Мерперт Н.Я. От библейских древностей к христианским. Очерки археологии эпохи формирования иудаизма и христианства. М., 2007; и в моих более старых «Христианских древностях» (М.-СПб., 2000). Например, роль Ю.И. Венелина и его далеко не бесспорных трудов для сложения литературы, истории и даже фольклора Болгарии в XIX в. Берлиоз Г. Избранные письма. В 2 т. М., 1982. Процитирую текст: «Ничто не поразило меня так, как Коломенское, этот памятник древней русской архитектуры. Я видел много, многим восхищался, многим бывал поражён, но древняя Русь — та, что предстала перед нами в памятниках Коломенского, — это из области того, что я видел самого удивительного. Видел я Страсбургский собор, строившийся веками; видел собор в Милане, и везде это было только огромное количество орнаментов и украшений. Тогда как здесь я был ослеплён монолитной красотой. При виде её у меня забилось сердце. То была таинственная тишина, гармония красоты, законченных форм: я видел какую-то новую форму архитектуры. Я видел стремление ввысь и долго стоял оцепенелый. Громадное впечатление на меня произвела галерея внутри. Не могу до сих пор уяснить, как мог строитель этого храма обойти технические затруднения. Любуясь его творчеством, я видел смелую мысль, и простоту, и легкость — во всём. Как я Вам благодарен, Вольдемар, за то, что Вы упросили меня остаться там до вечера и я смог увидеть в лучах заходящего солнца это чудо из чудес. В других городах России, мне кажется, были подражания. Этого я не видел и не увижу. Грустно. Но на склоне дней моя душа согрелась, и за это я благодарен судьбе». Берлиоз Г. Письма к другу // Советская музыка. 1969. № 8. С. 64-67. См. подробнее: Формозов А. А. О двух документах 186()-х годов, касающихся древнерусской архитектуры // Советская археология. 1988. № 2. С. 134-137. Ср.: Барановский П.Д. Обитель Андрея Рублёва // Неделя. М., 1982. С. 8-9; Барановский П.Д. О времени и месте погребения Андрея Рублёва // Пётр Барановский. Труды. Воспоминания современников. М., 1996. С. 20, 21, 25. Десятников В.А. Гражданин Отечества // Москва. 1987. № 8. С. 162.
20Бычков Ю.А. Житие Петра Барановского. М., 1991. С. 99-100. Барановский П.Д. О времени и месте погребения Андрея Рублёва // Пётр Барановский. Труды. Воспоминания современников. М., 1996. С. 17.
Чрезвычайно подробный разбор истории с плитой предпринял А.Г. Авдеев (см. его: К вопросу о надгробии преподобного Андрея Рублева // Вопросы эпиграфики. М., 2006. Вып. 1. С. 160-185). Но и без специального анализа было очевидно, что опубликованный П.Д. Барановским текст ни в коем случае не мог быть датирован началом XV в. — его образцом явно служили тексты конца XVII-XVIII в. Подробнее о проблемах, возникающих при попытках представить в подлинниках манеру Андрея Рублёва, см. моё эссе: Leonid A. Beljaev. Andrej Rublev: the Invention of a Biography // L’ artista a Bizancio e nel mondo cristiano-orientale. A cura di Michele Bacci. Pisa, 2007. P. 117-134. См.: Беляев JI.A., Кренке H.A., Чернов С.З. Отчёт о раскопках в Андрониковом монастыре (г. Москва) в 2000 г. М., 2001 // Архив Института археологии РАН. С. 2-7, 55-56. В Центральный музей древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублёва был представлен текст, озаглавленный «Акт комплексного исследования по факту обнаружения останков двух человек в погребении № 5 в алтарной части храма Спаса Нерукотворного Образа в Андрониковом монастыре в Москве 19.05.2003 г. - 27.08.2004 г.», в котором предусмотрены 24 (!) подписи ведущих историков и искусствоведов, археологов и антропологов и других специалистов; по крайней мере некоторые из них, однако, не участвовали в работах и своих подписей на этом акте не ставили. На возникшие у общества вопросы пришлось ответить директору музея Г.В. Попову и мне. Останки Юрия Долгорукого — отдельная тема. Объективная оценка материалов некрополя храма на Берестове: Ивакин Г.Ю. Некрополь церкви Спаса на Берестове в Киеве и «погребение Юрия Долгорукого» // Российская археология. № 2. 2008.
С.              107-117.

<< | >>
Источник: Петров А.Е., Шнирельман В.А.. Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов. 2011

Еще по теме JI.A. Беляев Заметки о фальсификатах в археологии:

  1. От "археологии" медицины и гуманитарных наук к археологии знания
  2. Священномученик Феодор Беляев
  3. Биографический сюжет № 25. Э.В. Беляев
  4. Йутевые заметки
  5. ИННОВАЦИИ В ОБЩЕСТВЕ С ТРАДИЦИОННОЙ НРАВСТВЕННОСТЬЮ Беляева Е.В.
  6. IV. ИСТОРИЯ И АРХЕОЛОГИЯ.
  7. Дальнейшие исследования процесса оплодотворения. Работы В. И. Беляева, М. Трейба, С. Г. Навашина и других
  8. ЗАМЕТКИ
  9. Э.В. Беляев: «ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ ИНТЕРЕСЫ - ОПРЕДЕЛЯЮЩАЯ чЕрТА МОЕЙ ЛИЧНОСТИ»*
  10. 1. Археология.
  11. ЗАМЕТКИ О ПОЗИТИВИЗМЕ
  12. Археология и этногенез славян
  13. Заметки о партитуре “Парсифаля”
  14. 1. АРХЕОЛОГИЯ О ПРЕДЫСТОРИИ КИТАЯ
  15. Наука и нравственность (педагогические заметки)
  16. 2. М. Фуко: основание теории археологии знания
  17. Принципы административно-командной археологии
  18. ЗАМЕТКИ Г. В. ЛЕЙБНИЦА О ЖИЗНИ И УЧЕНИИ ДЕКАРТА
  19. Биография как «археология знания»