<<
>>

А.П. Бестужев и Фридрих II


Пруссаки явно недооценивали А.П. Бестужева. Вот как, к примеру, презрительно изображал его Мардефельд: «Не стану рассказывать здесь его историю, не стану и распространяться о его проделках, плутнях и низостях, часть коих всему миру известна; замечу лишь, что невеликий его умишко, исполненный самой черной злобы, в серьезных делах не дозволяет ему решительно действовать, внушает интриги самые подлые и клеветы самые злостные.
Недели не проходит, чтобы не сообщил он императрице донесений, полных самой грубой лжи. Поведение гнусное, которое в любой другой стране канцлера бы погубило. Человек он гордый и в тщеславии своем вынашивает замыслы самые обширные, впрочем, труслив, отпетый плут и разговаривает уверенно, лишь когда разогреет себя вином или ликером. Кто его поит с полудня до вечера, тот, пожалуй, услышит от него словцо острое. В котерию (общество близких людей. — О. И.) его входят генералы Бутурлин, Апраксин, барон Черкасов и английский консул Вольф. Кормят у канцлера прескверно, да он и не любит жить открыто. Притворяться он не мастер, так что ежели соврал или только приступить собирается, сие скоро замечаешь, а уж если ласкает он вас больше обычного, значит, наверняка дело нечисто. Без зазрения совести приписывает он иностранным посланникам такие речи, о каких те и думать не думали, те же речи, кои сам пред ними держал, отрицает. Хотя память имеет превосходную, часто ссылается он на ее слабость, для того чтобы посланники иностранные предложения ему свои отдавали, на письмо положивши, или, пять лет у кормила власти пребывши единолично, вид делает, что исполнить предложенное затруднительно. Приобрел он за то время познания, коих ранее не имел, однако же познания сии весьма ограниченны, так что разница чувствительна между ответами, какие дает канцлер от себя лично и теми, какие делает, спросив совета у Веселовского либо Функа. Сей последний им управляет, на него работает и самой секретной его корреспонденцией заведует. Добрая его черта в том состоит, что всем, кто ему служит, платит он изрядно...» (курсив наш. — О. И.)347. Необходимо учесть, что все это говорится о человеке, который начал свою дипломатическую деятельность не «пять лет назад»[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡], а в 1712 году у князя Б.И. Куракина, потом служившего курфюрсту Ганноверскому Георгу, ставшему через некоторое время королем Англии и отправившему Бестужева, как собственного посла, в 1714 году в Петербург! Это говорится о человеке, пережившем за несколько десятилетий много горя, но уцелевшем и набравшемся глубокого знания как своих, так и чужих людей[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§ .
Как в «Лопухинском деле», так и в других главным врагом Бестужевых стал прусский король Фридрих II. После смерти отца — Фридриха-Вильгельма I, последовавшей 31 мая 1740 года, он вступил на престол и тут же резко увеличил численность своей армии. Первой жертвой короля-солда- та стала Силезия. Но его аппетиты этим не ограничивались; говорили, что он хотел получить у Швеции часть Померании и таким образом сделать Пруссию морской державой; кроме того, он бросал, по некоторым данным, взгляды в сторону Курляндии348. Фридрих II стремился сделать из Пруссии одно из самых мощных государств Европы.
Французы были довольны тем, что Австрии был нанесен серьезный урон; поэтому действия прусского короля находили у них поддержку. Все это не могло не беспокоить Россию. Правда, Елизавета Петровна, взойдя на престол, написала прусскому королю, что будет пользоваться всяким случаем все более и более удостоверять его величество в своей истинной и ненарушимой склонности349. Но столкновение с Пруссией было для России неизбежным.
Фридрих II сначала притворялся «добрым другом». Так, он советовал Елизавете Петровне заслать подальше бывшую правительницу и ее детей, боясь, что они, тяготеющие к Австрии, вновь возьмут власть. Не удовлетворившись этим, Фридрих поручил то же сделать и своему послу в Петербурге. Де Шетарди, 25 ноября 1743 года спешно вернувшийся в Россию (которую он покинул 21 августа 1742 года) для участия в «деле Лопухиных», писал в свое министерство в январе 1744 года: «Мардефельд получил от своего короля указ требовать у царицы секретной аудиенции, открыть ей о близкой опасности, которая ей угрожает, просить ради Бога подумать об ее отвращении, домогаться удаления Бестужевых и представить необходимость возвратить принца Антона Брауншвейгского в Германию, а жену и детей его разослать в разные места России, так чтобы ни одна живая душа не знала об их отъезде и куда они отправлены; иначе если принц Иван и его семейство останутся жить подле Риги, то Англия, Дания, венский двор и Саксония не замедлят исполнить свое намерение, на котором они основывают лучшие свои надежды. Такой совет царш1,а могла получить только от отца родного, ибо если она поступает несправедливо и употребляет во зло свою власть, задерживая вольного принца (Антона брауншвейгского), то здравая политика давно требует поступить именно так в рассуждении жены его и детей, число которых увеличилось рождением другого принца, как мне цариг$а сказала по секрету. По моему мнению, совет короля прусского искренен, принимая в соображение страх его пред Россиею: он знает слабость царицы и уверен, что в ее царствование русские будут иметь предпочтение» (курсив наш. — О. И.)350.
Судя по всему, эти уговоры ложились на благодатную почву. Как-то Елизавета Петровна узнала, что бывший император Иоанн, играя с собачкою, бьет ее плетью, и на вопрос: «Кому, батюшка, голову отсечешь?» отвечает: «Василию Федоровичу (Салтыкову, сопровождавшему Брауншвейгскую фамилию. — О. И.)». Императрица срочно написала В.Ф. Салтыкову: «Буде то правда, то Нам удивительно, что вы Нам о том не доносите, и по получении сего пришлите к Нам о сем ответ[**************************************], подлинно ли так или нет, понеже коли то подлинно, то Я другие меры возьму, как с ними поступать, а вам надлежит того смотреть, чтоб они вас в почтении имели и боялись вас, а не тако бы смело поступали»351.
В.А. Бильбасов отмечает весьма любопытную закономерность в отношении судьбы семейства Иоанна Антоновича: с момента ареста брауншвейгской фамилии одни, преимущественно русские люди и, прежде всего, А.П. Бестужев-Рюмин, высказывались за отправку Ивана III и всей Брауншвейгской фамилии за границу, на родину; другие же, исключительно иностранцы, и во главе их Лесток, настаивали на пожизненном заключении брауншвейгцев в России352. Примечательно, что даже мать Екатерины, Иоганна-Елизавета, называла Брауншвейгское семейство «государственными преступниками» и во всем оправдывала императрицу. В январе 1744 года последовал указ о перевозке Брауншвейгской фамилии из Дюнамюнде в Раненбург, а 27 июля того же года — в Архангельск. Оттуда их планировали отправить в Соловецкий монастырь, но семейство застряло в Холмогорах, где его и оставили. Там в марте 1745 года Анна Леопольдовна родила сына Петра, известие о рождении которого произвело в Петербурге неприятное впечатление: появился новый претендент на русский престол. В феврале 1746 года родился еще один мальчик — Алексей. Елизавета Петровна, получив об этом известие, «изволила оный рапорт разодрать»353. В Сенате было принято решение уничтожить всякую память о царствовании Иоанна Антоновича: запрещалось упоминание его имени и титула в каких бы то ни было документах; манифесты, ^
патенты и другие документы, подписанные именем Иоанна Антоновича, подлежали изъятию и передаче в Тайную канцелярию; книги, касающиеся его царствования, были сданы в Академию наук, а на ввоз из-за границы изданий подобного рода наложен запрет; монеты с изображением Иоанна Антоновича отданы в переплавку354.
После неудачи с «Делом Лопухиных» французы и пруссаки решили действовать совместно[††††††††††††††††††††††††††††††††††††††]. В начале января де Шетарди писал Ам^лоту: «Мы, Мардефельд, Брюммер, Лесток, генерал Румянцев, генерал-прокурор князь Трубецкой, их приверженцы и я, согласились стараться произвести в канцлеры генерала Румянцева, который, будучи главным в коллегии, будет иметь силу сдерживать Бестужева. Если же это намерение не удастся, то надобно будет из Иностранной коллегии устроить совет или кабинет с таким числом членов, при котором вице-канцлер не мог бы всем завладеть»355. За всем этим прослеживалась направляющая роль Фридриха II, который боялся усиления Австрии и которому теперь было необходимо привлечь Россию в союз с собою или, по крайней мере, заставить ее быть нейтральною. Фридрих писал в ту пору своему посланнику в Петербурге, Мардефельду: «Осторожность и благоразумие требуют непременно, чтоб я предупредил врага (Австрию), который хочет меня предупредить. Я не вижу безопасности ни для себя, ни для империи, если дела останутся в том же положении, в каком они теперь. Если я должен буду воевать с одною венгерскою королевою, то всегда выйду победителем. Но для этого необходимое условие (conditio sine qua non) — низвержение Бестужева. Я не могу ничего сделать без вашего искусства и без вашего счастья; от ваших стараний зависит судьба Пруссии и моего дома». Прусскому королю нужно было освободить Швецию и Польшу от русского влияния, чтоб в случае нужды употребить их против России356.
О том, что Фридрих II предвидел военное столкновение с Россией, свидетельствует его разговор с Х.Г. Манштейном, которого он якобы спросил: «Как вы думаете: один пруссак по меньшей мере уберет четверых или пя- *=2Ы..
терых русских?» Манштейн отвечал, что если дело дойдет до драки, то пруссак и с одним русским будет иметь полны руки дела. Король очень рассердился и в утешение свое сказал: «Мне очень хорошо известно, что Россия имеет по крайней мере большой недостаток в достойных офицерах»357. Прусский король внимательно следил за состоянием русских войск Беседуя со шведским послом в Берлине, Фридрих II сказал: «С великим удивлением и удовольствием под рукою я уведомился, что все русские войска вторичный указ получили новые экзерциции оставить и употреблять старые; таким образом, я надеюсь, что через несколько лет русская военная сила дойдет до крайнего варварства, так что я буду побеждать русских своими рекрутами; и так как эта нация, по-видимому, теряет дух, внедренный в нее Петром I, то, быть может, близко врелш, когда погребется в своей древней тьме и в своих древних границах. Имею причину очень сердиться на генерала Бисмарка, который ввел при русской армии все прусские манеры» (Соловьев. Кн. 11, 417; курсив наш. — О. И.)358. Какие «теплые» надежды лелеял прусский король незадолго до Семилетней войны! Правда, в другом месте прусский король высказывался более осторожно. Он писал: «Из всех соседей Пруссии Русская империя заслуживает наибольшее внимание как соседка самая опасная: она сильна, она близка. Будущие правители Пруссии также должны будут искать дружбы этих варваров»359.
Фридрих II был прав, когда видел главную опасность для своей политики в братьях Бестужевых; они хорошо поняли ее суть. 30 апреля 1743 года Бестужев писал к барону И.А. Черкасову: «От стороны турецкой можно быть спокойным, а ежели Франция намерена какую в России впредь диверсию учинить, не было бы то учинено королем прусским, на которого подлинно надлежит смотреть недреманным оком... Он может подкупить курляндское шляхетство, чтоб выбрали герцогом брата его; а если прусский король в шведскую войну не вмешается, то Дания вместе и с Франциею не опасны»360. Сравнивая опасность для России Франции и Пруссии, А.П. Бестужев считал последнюю более опасной «по близости соседства и великой умножаемой силе»361. С этой точкой зрения был полностью согласен и брат А.П. Бестужева, Михаил Петрович, который писал императрице: «При нынешнем своем состоянии Пруссия представляет для своих соседей немалую опасность; а если король по известному своему старанию распространять свои границы при каждом удобном случае еще более себя усилит, то по влиянию, какое он тогда получит в Польше и Швеции, станет очень опасен для России; таким образом, не только вашего величества интерес, но и безопасность настоящая и будущая требует не допускать здешний двор до большего усиливания, тем более что одна Россия в состоянии это сделать, и, по моему мнению, в таком важном деле надобно заблаговременно

^
принять меры, ибо когда время упустится, то пособить уже будет некогда»362. В другом письме М.П. Бестужев указывал на рост милитаризации Пруссии. «Когда я еще в молодых моих летах здесь в академии был, — сообщал Михаил Петрович императрице, — то помню, что в то время дед нынешнего короля более 20 000 войска не имел; покойный король увеличил его до 80 000, а нынешний до 140 000, и если еще границы свои распространит, то доведет до 200 000». И тут же прибавлял: «Хотя король прусский старается всевозможными ласкательствами Ваше Величество усыпить и тем отвратить от принятия какого-нибудь участия в нынешних европейских делах; но как скоро достигнет своей цели, приобретет еще что-нибудь, то, уже не говоря о том, что может присоединить к своему государству и польскую Пруссию, получит в Польше и Швеции по свойству и соседству великое влияние, а потом по честолюбивым своим видам, может быть, будет стараться посадить одного из своих братьев на польский престол, и не только сам, вместе с Франциею будет хлопотать, чтоб привести Россию в прежние границы, но не преминет возбудить против нее шведов и поляков. Я слышал заподлинно, что когда кто-то спросил короля, не будет ли настоящему предприятию препятствия со стороны России, то король отвечал: «Я от России так безопасен, как младенец во чреве матери»363.
Но русские дипломаты видели направленность политики Фридриха II и его французских партнеров, особое место в целях которых занимала Польша. Они писали Елизавете Петровне, что Франция и Пруссия стараются иметь в Польше такого короля, который бы зависел от них, именем которого были бы «оживлены все прежние договоры с Франциею, Шве- циею и Пруссиею и решительная власть над Европой могла быть утверждена». «Люди, — писали дипломаты, — проникающие во вредные следствия французских и прусских внушений и показавшие свою благонамеренность относительно интереса Вашего Величества, желают и требуют от нас, чтоб мы именем Вашего Величества объявили, что Россия никак не будет спокойно смотреть на конфедерацию и волнения в Польше, но постарается прекратить их в самом начале, никак не допустит, чтоб в соседстве ее разгорелся такой же пожар, какой свирепствует в остальной Европе»364. Известно, к чему привели эти маневры вокруг Польши.
Суммируя данные дипломатов и свои наблюдения, А.П. Бестужев писал М.И. Воронцову о Фридрихе II и его политике: «Сей король, будучи наиближайшим и наисильнейшим соседом сей империи, потому натурально и наиопаснейшим, хотя бы он такого непостоянного, захватчиво- го, беспокойного и возмутительного характера и нрава не был, каков у него суще есть, и хотя бы мнения и действия его так известны не были, как об оных ныне весь свет знает по всему тому, еже оный в краткое время его правительства видел. Он первым начинателем злоключительной войны в Германии был. Сия война худою верою с наиласкательнейшими дружбы и вспоможения обнадеживаниями начата и с такою же худою верою окончена: сей принц прекращением оной Францию, императора и короля польского, курфюрста Саксонского, учиня партикулярный мир, в жертву предал и тем себе Шлезию (Силезию. — О. И.) приобрел. По заключении и восстановлении Бреславльским трактатом[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] мира Ваше Сиятельство сами знаете, с каким чрезвычайным рачением и с коликим притворством он здесь о приступлении Ее Императорского Величества к сему трактату домогался. Едва оное с здешней стороны воспоследовало, то он сей трактат паки добровольно без всякой причины (преступя данное свое слово ни прямым, ни посторонним образом в войну не вмешиваться) нарушил. Можно ли после сего такому принцу веру отдавать, который свои обещания наиторжественнейшие, трактаты и обязательства столь мало держит? Чего другие державы от того себе обещать могут? И чего мы ожидать имеем, когда сему всегда новыми проектами наполненному принцу понравится с нами таким же образом поступать?»
«Ее Императорского Величества честь и слава, — продолжает Бестужев, — требуют принятые с союзниками своими обязательства ныне исполнить. А хотя бы Ее Императорское Величество таких обязательств и не имела, то, однако ж, интерес и безопасность Ее империи всемерно требуют такие поступки, которые изо дня в день опаснее для нас становятся, индеферентными не поставлять, и ежели соседа моего дом горит, то я натурально принужден ему помогать тот огонь для своей собственной безопасности гасить, хотя бы он наизлейший мой неприятель был, к чему я еще вдвое обязан, ежели то мой приятель есть. Ее величество тем соблюдет славную систему государя Петра Первого, которая нашему отечеству толико блага принесла. Сие Ее империю в такой кредит приведет, что никто впредь не осмелится оную задрать; сверх же того мы сим других держав дружбу себе приобретем, еже для предку всегда весьма нужно есть. Коль более сила короля прусского умножается, толь более для нас опасности будет, и мы предвидеть не можем, что от такого сильного, легкомысленного и непостоянного соседа толь обширной империи приключиться может. Те новые союзы, которые помянутый король супружеством принца-наследника с его сестрою в Швеции учинил, достойны всякого примечания, и ваше сиятельство из взятых с собою протоколов об учиненных мною всенижайших докладах довольно усмотрите, колико я Ее Императорскому Величеству представлений чинил, что такое супружество Всероссийской империи чрез долго или коротко предосудительно быть может... Польза и безопасность империи в том состоит, чтоб своих союзников не покидать, а оные суть морские державы, которых Петр Первый всегда соблюдать старался, — король польский, яко курфюрст Саксонский и королева венгерская — по положению их земель, которые натуральный с сею империею интерес имеют»365.
М.И. Воронцов, не вставший еще на путь пособничества прусскому королю, был в ту пору во многом согласен с А.П. Бестужевым. Он писал по поводу политики Фридриха II: «В таком усилении короля прусского и что он хитрый, скрытный и конкерантный нрав имеет, кто порукою по нем есть, что он против России ничего не предприимет? Вуде станет против Польши действовать и не токмо отбирать пристойные к себе города и земли, но и, конфедерации заведя, короля польского с престола свергнет и такого властью и силою своею посадит, от которого сам в покое останется, а против России всякие неоконченные еще споры и претензии на Украйну, Смоленск и Лифляндию производить и тем обеспокоивать; тогда что будем делать? Ежели сему препятствовать, то без помощи других держав одним не управиться, да и не поздно ли уже будет начинать препятствовать, когда никто из посторонних держав в состоянии не будет сопротивление сделать? К сему ж прибавить можно, что шведы и датчане против нас спокойны останутся ли? И тако ежели во всех сих предприятиях королю прусскому помешательства не делать, то какие от того произойти могут несчастья и конечное потеряние Лифляндии и прочие опасности, о том и вздумать страшусь...»366 А.П. Бестужеву это заключение очень понравилось, и в своем ответе Воронцову он написал: «Я в приятное удивление приведен, что ваше всеусердно-рабское рассуждение по причине нынешних европейских замешательств не токмо с моим, но и со мнением прочих нашей коллегии членов толь точно сходствует, что мы все вместе ничего лучше и с интересами, славою и честью Ее Императорского Величества сходственнее сочинить не могли б... И ежели сей заносчивый сосед немного усмирен не будет, то мы его, как ваше сиятельство зрело рассуждаете, чрез долго или коротко в нашей Лифляндии с вящею силою, нежели у него теперь есть (хотя он уже и так весьма опасен), увидели б»367.
Анализ и предвидение возможных шагов Фридриха II были вполне объективны и тем особенно неприятны для французско-прусской группировки. Де Шетарди в одной из своих депеш написал, что А.П. Бестужев и его партия показывают такую же ярость и против берлинского Двора, какую против Франции. На это Бестужев заметил: «Правда, что вице-канцлер не больше верит прусскому, яко французскому двору, да оный же и опаснее французского по близости соседства и великой его умножаемой силе; однако же вице-канцлер ни против одного, ни против другого, хотя они обще его и погубить стараются, ни малейшей ярости не показывал, но токмо во всем присяжную свою должность исполнял»368.
Мнение Елизаветы Петровны относительно Фридриха II постепенно менялось; ранее она называла его «наисовершеннейшим монархом в свете»369. Так, на собрании своего Совета, обсуждавшего просимую Пруссией помощь против Саксонии, Елизавета Петровна заявила: «Для русских интересов усиление прусского короля не только не полезно, но и опасно: приходя от времени до времени в большую силу, он может когда-нибудь согласиться со Швециею по своему там влиянию и предпринять что-нибудь против здешней империи, а с другой стороны возбудить и турок. На дружбу его отнюдь полагаться нельзя: пример его обмана виден в предложении нам посредничества, от чего потом отрекся, а в то же время появилось посредничество от турок, как видно, по его же наущению»370. Теперь Елизавета Петровна называла Фридриха II не иначе, как «шахом Надиром прусским».
Прусские дипломаты, к своему неудовольствию, отмечали смену приоритетов в политике России, несмотря на все их старания помешать А.П. Бестужеву проводить линию в интересах своего государства. Весьма красноречиво писал об изменении политических взглядов Елизаветы Петровны под действием А.П. Бестужева пруссак фон Финкенштейн: «Система, к коей приохотить сумел сей министр Государыню, столько же ее природным чувствам и первоначальным идеям противоречит, сколько и подлинным интересам страны, и все сие — плод уловок и хитростей канцлера. Императрица любит разом и удовольствия, и некую воображаемую славу, а потому ничего иного бы не хотела, кроме как жить в мире и добром согласии со своими соседями, и таким образом некоторое влияние на общий ход дел сохранять, ни в малейшей степени в той войне не участвуя, кою главные дворы европейские между собою ведут. Граф Бестужев, к одним дворам страстную питающий любовь, а к другим — ненависть, до той поры не ведал покоя, пока не заставил ее сделать выбор и против воли не втянул в предприятия самые обширные, не заставил на себя принять обязательства самые обременительные, кои могут армию русскую погубить, подданных Ее Величества разорить и с державами, для России наиболее опасными, поссорить. Императрица очень многим Франции была обязана, канцлер же о сих обязательствах ее заставил забыть. Питала она почтение и дружеское расположение к Вашему Величеству, он внушил ей к Вам холодность и недоверие. Она желала добра шведам и любила наследного принца, он же так все устроил, что чувства сии в ненависть и гнев обратились; она ненавидела Венский двор, он же сумел ее в пользу Австрии всецело расположить; она о Торговой державе[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§ слышать не могла без ужаса, он же, однако, сумел ей субсидии англий

ские и голландские навязать; она обожала голштинский дом, а датский двор ненавидела, Канцлер же сумел все эти чувства переплавить и к своей обернуть пользе. Такова его система, каковую выстроил он на руинах той, что самой императрице принадлежала...» (курсив наш. — О. И.)371. Кажется, что весьма красноречиво и убедительно написано; особенно о «подлинных интересах» России. Но после того, что было выше сказано об истинных целях Франции и Пруссии в отношении России, все это представляется (если вспомнить, что этот текст предназначался для Фридриха II) скрытым признанием провала прусской и французской дипломатии[***************************************]. Причину же этой перемены прекрасно сформулировала Екатерина II: «Императрица увидела, что интересы империи отличались от тех, какие в течение недолгого времени имела цесаревна Елизавета» (47).
<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме А.П. Бестужев и Фридрих II:

  1. Бестужев и «Голштинский дворик»
  2. Бестужев и Петр Федорович
  3. Бестужев и великая княгиня Екатерина Алексеевна
  4. ФРИДРИХ НИЦШЕ (1844-1900)
  5. Фридрих Шеллинг. Философия откровения. Том 1, 2000
  6. Фридрих Шеллинг. Философия откровения. Том 2, 2002
  7. Глава 7. ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ ШЕЛЛИНГ (1775-1854)
  8. Глава 8. ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ ФРИДРИХ ГЕГЕЛЬ (1770-1831)
  9. Георг Вильгельм Фридрих ГЕГЕЛЬ. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА, 1990
  10. Фридрих II и принцесса София
  11. 1839 ФРИДРИХ БАЛДУИН ГАГЕРН ГОЛЛАНДИЯ
  12. 1723 ФРИДРИХ БЕРХГОЛЬЦ ГЕРМАНИЯ (ГОЛЬШТИНИЯ)