<<
>>

Дневник Штелина

  В архиве М.П. Погодина, хранящемся в ОР РГБ, нам удалось обнаружить рукопись под заголовком «Дневник Штелина»1142. Заглавие на обложке, как указывает архивохранитель, написано рукой жены историка, С.И.
Погодиной. Рукопись представляет из себя беловик, правленный первоначально карандашом, а затем, окончательно, пером. «Дневник Штелина» охватывает январь 1761 года, а также январь, февраль, март, апрель, май, июнь 1762 года.
^
Кроме этой рукописи в упомянутом архиве Погодина хранится черновик «Дневника Штелина», представляющий из себя итальянский текст и его русский перевод1143. Нет сомнения, что русский перевод лег в основание упомянутого беловика. Подлинную итальянскую рукопись нам найти не удалось. Хотя совершенно очевидно, что именно ее имел в виду М.П. Погодин, когда в «Утре» он писал, что у него «нашлось еще несколько как бы черневых записок, но на итальянском языке».
Упомянутый дневник был опубликован в 1911 году в «Русском архиве» под заголовком «Дневник статского советника Мизире»1144.
Вполне уместно поставить вопрос о том, как относится к «Дневнику Штелина» записка о «последних днях»? Казалось бы, последняя является непосредственным продолжением первого. Но как тогда быть с тем, что «Дневник» велся на итальянскому а упомянутая записка написана на немецком языке? Любопытно, что существуют и некоторые текстовые различия.
Общий вывод, который можно сделать из рассмотрения трех записок, таков: Погодин, пытаясь использовать эти важнейшие документы для изменения своего материального положения, допустил расчленение важного комплекса документов, касающихся судьбы Петра III, что, в свою очередь, стало причиной утраты двух из них. Что имел еще Михаил Петрович из этого пакета и о чем умолчал, мы не знаем. Он оградил себя замечанием, будто бы сказанным Ф.И. Оттом, об уничтожении Штелином важных документов после переворота 1762 года. Трудно представить, что было опаснее для Штелина, чем письмо Петра Федоровича к Екатерине, написанное в скандальном тоне и фактически ставившее под сомнение рассказы Екатерины II, или записка о «последних днях», в которой в противоречие официальному манифесту давалась иная дата смерти Петра III. В результате упомянутой деятельности М.П. Погодина были расчленены письма Петра Федоровича, большая часть из которых (шесть к Шувалову и одно Штакельбергу), судя по всему, не поступили в государственный или императорский архивы и были, скорее всего, утрачены.
И наконец, зададим себе главный вопрос: мог ли Погодин быть корреспондентом Герцена?
Мог ли М.П. Погодин передать за границу, Искандеру, что-либо и какие мотивы могли толкнуть его на подобный поступок? Отвечая на этот вопрос, можно выделить две группы взаимосвязанных причин: политические и личные.
Нет никаких сомнений в том, что М.П. Погодин был сторонником фундаментальной русской идеиу выраженной словами: православиеу самодержавие, народность. Однако он постоянно имел конфликты с властями из-за того, что по-своему понимал путь к указанной идее, а главное — считал, что его личность в этом деле преднамеренно не используется. Особенно ярко проявилось его несогласие с правительственной линией во времена Крымской войны.
27 ноября 1854 года Погодин прочитал своим друзьям, среди которых присутствовали Самарин, Киреевские, Елагина, Тютчев, Аксаков, Черкасский, доклад под названием «О влиянии внешней политики на внутреннюю».
Это был очень смелый и выразительный текст, который чрезвычайно понравился присутствующим. Погодин записал тогда в своем дневнике: «Торжество полное»1145. «Ум притуплен, воля ослабела, дух упал, невежество распространилось, подлость взяла везде верх, слово закоснело, мысль остановилась, люди обмелели, страсти самые низкие выступили наружу, и жалкая посредственность, пошлость, бездарность взяла в свои руки по всем ведомствам бразды управления» — так говорил Погодин о своем времени (а еще более — о нашем)1146.
Говоря о народе, Погодин, как и Герцен, пытается припугнуть власти народным бунтом. «Мирабо для нас не страшен, — пишет он, — но для нас страшен Емелька Пугачев. Ледрю Роллень со всеми коммунистами не найдут у нас себе приверженцев[††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††], а перед Никитой Пустосвятом разинет рот любая деревня. На сторону к Мадзини не перешатнется никто, а Стенька Разин лишь кликни клич! Вот где кроется наша революция...» Однако, в противоположность Искандеру, Погодин демонстрирует историческую мудрость: «...Законов вдруг не сочинишь, людей вдруг не отыщешь, злоупотреблений не уничтожишь, пороков не искоренишь, с привычками вдруг не расстанешься: на все нужно время! Опрометчивая ломка причинит еще больше вреда! Сначала довольно стать на новую точку, посмотреть на вещи с другой стороны и объяснить себе цель».
По вопросу борьбы с злоупотреблениями Погодин явно поддерживает заявленное направление «Вольной русской типографии»: гласность. Вторым лекарством от российских недугов Погодин считает образование — «основательное, пространное, прикладное, деловое, благочестивое, проведенное жолобами по всем удолиям общества, даже до последних земли, в глубочайшие рудники каторжной работы, без всяких исключений, ограничений, стеснений по званиям, а по одному святому правилу: душа — мера, кто сколько по своим силам и желаниям получить его может. Такое образование, проникая во все должности, воздействует благотворнее всяких узаконений, будет постепенно исправлять зло и сеять добро...»1147
Погодин искал содействия у великой княгини Елены Павловны, но безрезультатно1148. Тогда он обратился к своему старому товарищу, Ф.И. Тютчеву, и послал ему в конце сентября — начале октября 1857 года предисловие, написанное еще в середине августа для предполагаемого издания, и часть писем. Тютчев связался по этому вопросу с Д.Н. Блудовым, который одобрил предисловие, но хотел вновь перечитать письма. При этом он писал Тютчеву, что причины, по которым Погодин считал нужным напечатать свои письма, «заслуживают внимания и уважения»1149. Однако дело и тут не пошло. 13 октября 1857 года Ф.И. Тютчев отправил Погодину весьма любопытное письмо, в котором, признавая достоинство «боевых записок» историка и сообщая о благожелательном отзыве Д.Н. Блудова, Федор Иванович предупреждал, что ему придется столкнуться с цензурными препонами, которые приведут к тому, что из актуальных статей получится «нечто вялое, бесхарактерное, нечто вроде полуофициальной статьи, задним числом написанной». И тут Тютчев предлагает удивительный выход: «Сказать ли вам, чего бы я желал? Мне бы хотелось, чтобы какой-нибудь добрый или даже недобрый человек — без вашего согласия и даже без вашего ведома издал бы эти письма так, как они есть, — за границею... Такое издание имело бы свое значение, свое полное, историческое значение. Вообще, мы до сих пор не умеем пользоваться, как бы следовало, русскими заграничными книгопечатнями, а в нынешнем положении дел это орудие необходимое. Поверьте мне, правительственные люди — не у нас только, но везде — только к тем идеям имеют уважение, которые без их разрешения, без их фирмы гуляют себе по белому свету... Только со Свободным словом обращаются они, как взрослый с взрослым, как равный с равным...»1150 Советом Тютчева Погодин впоследствии воспользовался (с намеком, как нам кажется, на Герцена — «недобрый человек»).
Но далеко не все приятели Погодина были одинакового мнения с Ф.И. Тютчевым.
Князь П.В. Долгоруков не унимался. 28 декабря 1857 года он (по его собственным словам, в это время готовивший побег за границу) предупреждал Погодина: «Послушайтесь моего дружеского совета — не пишите в иностранных журналах; излагайте ваши мысли на бумаге и доставляйте их Государю через князя А.М. Горчакова или князя В.А. Долгорукова. К чему печатать за границею, когда правительство охотно выслушивает частные мнения, если даже иногда и не разделяет некоторые из них? Впрочем, теперь поднимаются вопросы такие важные, что можно их обсуждать и в русских журналах, особенно, когда владеешь мыслию и пером, как вы владеете. Если статьи ваши не пропустят в Москве, присылайте их князю Вяземскому или графу Блудову, и они уже постараются об устранении для вас затруднений цензурных»1151. Но Погодин не принял этого совета.
В 1858 году в «Русском заграничном сборнике», начавшем выходить под патронажем трех крупных европейских издательств: Berlin A. Asher amp; С°; Paris. A Franck. Rue Richelieu 67; London. Triibner amp; C°, появилось еще более резкое письмо Погодина, написанное 9 декабря 1856 года воспитателю великого князя В.П. Титову. Отдельные места в нем были настолько остры, что трудно поверить, как Погодин пошел на публикацию этого текста.
Не прошло и месяца, как он получил грозное письмо князя В.А. Долгорукова от 22 марта 1858 года. В нем говорилось: «В Париже издается на русском языке новый журнал под названием: русский Заграничный Сборнику в третьей книжке которого напечатано Письмо к наставнику Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича. Так как это письмо должно быть одно из тех, которые вы писали к В.П. Титову, то Государю Императору угодно знать, каким образом оно оказалось в руках редакторов Заграничного Сборника? Кто именно мог получить с него копию, и нет ли еще каких-либо ваших рукописей, которые может быть переданы Вашим Превосходительством кому-нибудь за границей и которые, следовательно, могут также появиться в тамошних изданиях? Ожидая неотлагательно вашего, милостивый государь, ответа, для всеподданнейшего доклада Его Величеству...»1152 Что отвечал на это письмо Погодин, нам неизвестно. В.П. Титов был уволен, а вместе с ним получил отставку и К.Д. Кавелин, которого он пригласил будто бы по совету Погодина.
Но, пожалуй, наиболее навредило М.П. Погодину появление его письма к министру народного просвещения Е.П. Ковалевскому в «Колоколе» (№ 45, от 15 июня 1859 года). Дело состояло в том, что из-за статьи Михаила Петровича «Прошедший год в русской истории», опубликованной во втором номере газеты «Парус» (10 января 1859 года), начатой И.С. Аксаковым, упомянутое издание было закрыто. Е.П. Ковалевский писал управляющему Московским учебным округом 31 января, что статья академика Погодина содержит «в себе едкое унижение нашей иностранной политики и непозволительное вмешательство частного лица в виды и соображения правительства». В своем письме Ковалевский сообщал, что о случившемся и принятых мерах докладывал императору, и Александр II «в 29 день сего января высочайше повелеть соизволил привесть оное в исполнение».
5 февраля Аксаков переслал Погодину копию упомянутого письма министра, а через три дня историк направил Е.П. Ковалевскому обширный ответ на выдвинутые против него обвинения (XIV, 594). Это весьма смелый документ.
Может бы все прошло, если бы этот текст не появился в «Колоколе», да еще предваренный словами Герцена об «исполненном достоинства ответе от М.П. Погодина». Кто передал все упомянутые документы в Лондон, неизвестно. Но не исключено, что именно с этого времени М.П. Погодина и зачислили в разряд «корреспондентов Герцена», как мы это видели в записке графа А.А. Закревского. В докладе князя В.А. Долгорукова
^
императору о работе III Отделения за 1859 год обвинение Погодину, как мы видели, высказано менее определенно.
Мог ли Погодин написать «строки»?
По ряду признаков — содержательных и формальных — можно подозревать, что «строки» написал М.П. Погодин. Во всяком случае, мог, но написал ли?
Если ввести два обозначения отношения к Екатерине II: П — плохое, а X — хорошее, то отношение автора «строк» можно характеризовать как — ПП или с натяжкой — ППХ (X — «великая душа», но без упоминаний о достижениях ее царствования). В то же время отношение Бартенева можно определить как — XX или, по крайней мере, — ХХП (но тут П — только лишь несущественный штрих, о котором следует забыть, учитывая заслуги перед Россией). К какому же из этих полюсов относился М.П. Погодин?
Отношение Михаила Петровича к Екатерине II с годами менялось.
Последним известным нам выражением своего отношения к Екатерине II стало «Слово, произнесенное М.П. Погодиным в Московской городской думе 24 ноября 1873 года перед портретом императрицы Екатерины Второй». Конечно, следует учитывать, что тут была публичная речь и по торжественному случаю. «Господа! — говорил Погодин. — Императрица Екатерина высоко держала Русское знамя. Она возвратила России всю западную ее часть, отторгнутую поляками. Она приобрела Крым, откуда татары до позднейших времен нападали и опустошали русские украины. Она дала Учреждение о губерниях и Городовое положение, содействовала определению сословий. Она покровительствовала литераторов и сама в свободные часы занималась литературою. Она прежде всех думала о женском образовании и основала институты, из коих ежегодно выходит по тысяче воспитанниц. Она принимала живое и деятельное участие во всяком частном деле, которое доходило до ее сведения. Вот великие деяния и добрые дела императрицы Екатерины, которыми [заслоняются] ее грехи — их было также много по человеческой слабости, — об отпущении которых мы помолились теперь, смею надеяться, с горячею любовию. Она должна остаться на веки веков в благодарной русской памяти. Я счел долгом летописателя сказать эти немногие слова, чтоб наше собрание не осталось вовсе безгласным»1153. Но произнесено это было значительно позднее, чем писались «строки».
Нет сомнения, что М.П. Погодин хорошо знал записки Екатерины II. Известно также, что он работал в библиотеке Воронцовых в Одессе, где вполне мог познакомиться с мемуарами Екатерины1154. Можно с большой вероятностью утверждать, что такой любитель истории, каким был М.П. Погодин, не мог не иметь списка Записок Екатерины II. Он хорошо знал людей, у которых эти списки хранились; прежде всего, А.И. Тургенева и А.С. Пушкина. Если представилась возможность, то Погодин наверняка издал бы Записки или их части; он шел к ним, издав в 1842 отрывки из записок Дашковой, купив в 1846 году, а в следующем году опубликовав записки Грибовского, а в 1852 году — упомянутые выше воспоминания о Потемкине. Но ни в николаевское, ни в александровское время в России этого нельзя было сделать. Если суммировать все сказанное, то можно сказать, что взгляды Погодина изменялись от ПП и ПХ до ХП. Трудно сказать, что думал про себя Погодин и что он мог опубликовать без подписи.
Из всех кандидатов в NN лишь М.П. Погодин преподавал после окончания университета в Московском благородном пансионе1155. В цитированном письме к Титову историк вспоминает множество молодых людей, с которыми он имел дело.
Завершая рассмотрение нашей гипотезы, напомним то, о чем говорилось выше: Герцен позволил в своем Предисловии к первому изданию Записок Екатерины II полемизировать со «строками», что он вряд ли допустил, если бы их писал человек, пользующийся у него большим авторитетом. Погодин, как мы показали выше, не мог этим похвастаться.
Ко всему сказанному следует добавить, что идея соединить письма Петра Федоровича и Записки Екатерины II вряд ли принадлежала Герцену, глубоко презиравшему этого человека. Напротив, для Погодина такое объединение давало возможность скорректировать мемуары императрицы в пользу Петра Федоровича, которого Погодин, как мы знаем, весьма уважал («довольно смышленый, добрый, умный»). Сами по себе письма великого князя мало куда еще можно было поместить. Правда, возникает естественный вопрос если Погодин планировал не только публикацию Записок Екатерины II, но и объединение их с письмами Петра Федоровича, то почему он об этом не сказал в «строках»? Ответ кажется очевидным: от упоминавшихся писем в III Отделении легко могли перейти к тому, кто организовал отправку мемуаров Екатерины II в Лондон. Если бы Герцен действительно получил письма Петра Федоровича после Записок Екатерины II, то он должен был это как-то оговорить в последующих изданиях, но он ничего (кроме фразы о находке в Москве) не говорит. Правда, остается под вопросом, кто присоединил к письмам Петра Федоровича письмо Екатерины II к Ст.-А. Понятовскому и фрагмент депеши Беранже? Скорее всего, это мог сделать сам Герцен, который, вероятно, не считал письма Петра Федоровича (кроме интимного) важным дополнением к Запискам императрицы.
Кто же был тот человек, который (если не Бартенев) мог доставить секретнейшие документы Герцену и при этом близко знать М.П. Погодина? Таким человеком, по нашему мнению, мог быть князь П.В. Долгоруков.
<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме Дневник Штелина:

  1. Глава 1 ИЗ БИОГРАФИИ Я.Я. ШТЕЛИНА
  2. Раздел VIЯ.Я. ШТЕЛИН
  3. Глава 3 ОТНОШЕНИЕ ШТЕЛИНА К ЕКАТЕРИНЕ II
  4. Примечания Штелина
  5. Штелин о Екатерине II
  6. Методы работы Штелина
  7. Жизнь Штелина до отъезда в Россию
  8. Отношение Штелина к Петру Федоровичу
  9. ДНЕВНИК
  10. ДНЕВНИК
  11. О ДНЕВНИКЕ АМУРСКОГО КАЗАКА ДМИТРИЯ ПЕШКОВА
  12. Н.А. ТРОИЦКАЯ О ДНЕВНИКЕ АМУРСКОГО КАЗАКА ДМИТРИЯ ПЕШКОВА
  13. Дневник Шапшала и три версии «документа» о              Тимофее Хмельницком
  14. Хадлстон Уильямсон. Прощание с Доном. Гражданская война в дневниках британского офицера. 1919 – 1920 : Центрполиграф; Москва., 2007
  15. № 187 Из дневника В.А. Зорина. Из записи беседы с послом Венгрии С. Секфью о национализации церковных школ и др.1