<<
>>

Фридрих II и принцесса София


Обратимся прежде всего к письму прусского короля к Иоганне-Елизавете. Это не опубликованные мемуары, а документ интимный, написанный в ходе событий. Фридрих II писал из Берлина 30 декабря 1743 года: «Государыня моя кузина! Я не сомневаюсь, что Вы знаете уже из писем, полученных из Петербурга, до какой степени Ее Величество Императрица Всероссийская страстно желает, чтоб Вы с принцессою Вашею дочерью приехали к ней, и какие меры приняты этою императрицею для покрытия расходов, сопряженных с этим путешествием. Совершенное почтение, питаемое мною к Вам и ко всему, касающемуся Вас, обязывает меня сказать Вам, какова собственно цель этого путешествия, и доверенность моя к Вашим прекрасным качествам позволяет мне надеяться, что Вы осторожно отнесетесь к моему сообщению по делу, успех которого вполне зависит от непроницаемой тайны. В этой уверенности я не хочу долее скрывать от Вас, что вследствие уважения, питаемого мною к Вам и к принцессе Вашей дочери, я всегда желал доставить ей необычное счастье, и у меня явилась мысль, нельзя ли соединить ее с ее троюродным братом, русским великим князем. Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете, в надежде, что это не будет Вам неприятно, и хотя при этом встретилось несколько затруднений, особенно же по близкому родству между принцессой и великим князем, тем не менее были найдены способы устранить эти препятствия, и до настоящего времени успех этого дела был таков, что я имею все основания надеяться на благополучный исход, если Вам угодно будет дать свое согласие и пуститься в путь, предлагаемый Вам Ее Величеством.
Но так как лишь очень немногим лицам известна настоящая цель этой поездки и так как крайне необходимо сохранить эту тайну, то я полагаю, что Ее Императорское Величество пожелает, чтоб Вы сохранили эту тай-

ну в Германии и чтоб Вы особенно позаботились, чтоб ее не узнал граф Чернышев, ее министр в Берлине. Чтоб еще более замаскировать это путешествие, Ее Величество желает, чтоб на этот раз супруг Ваш принц не сопровождал Вас и чтоб Вы начали это путешествие с поездки с Вашею дочерью в Штетин, и оттуда уже прямо в Петербург, не говоря о том ни слова никому в Германии. Сверх того, меня извещают, что Ее Императорское Величество приказала вручить Вам чрез одну прусскую контору в Петербурге десять тысяч рублей на экипаж и на путевые издержки, и что по прибытии в Петербург Вы получите еще тысячу дукатов на путешествие в Москву. В то же время Ее Величество желает, чтоб по приезде в Москву Вы говорили бы всем, что предприняли это тяжелое путешествие единственно для принесения Ее*Императорскому Величеству личной благодарности за ее милости к Вашему брату и вообще ко всей Вашей семье. Вот все, что я могу передать Вам в настоящее время, и так как я уверен, что Вы воспользуетесь этим со всею возможною осторожностью, то я был бы бесконечно польщен, если 6 Вам угодно было согласиться со всем, что я Вам сообщил, и парою слов известить меня о Вашем взгляде на это дело. Впрочем, прошу Вас верить, что я и впредь не перестану стараться в Вашу пользу в этом деле и что я остаюсь и проч»455
В.А. Бильбасов фактически признает сказанное в этом письме ложью. Но зачем было ему, прусскому королю, прославившемуся в Европе, обманывать жену своего генерала? В победах над женскими сердцами Фридрих II, как известно, не нуждался. В расчете на будущую благодарность? Возможно, но не очень убедительно. Прусский король был человеком выдающимся, который строил реальные планы на будущее и не занимался фантазиями.
Красноречивым примером может служить следующее его действие: узнав о воцарении Елизаветы Петровны, он назначил мужа Иоганны-Елизаветы фельдмаршалом456. Считают, что это было сделано с целью доставить удовольствие русской императрице; но нельзя исключить, что тут присутствовали более глубокие резоны. Мог ли представить Фридрих II, что почти никому не известная принцесса София-Фредерика станет Екатериной И? Как не побоялся прусский король, что его обман, зафиксированный навеки в письме к Иоганне-Елизавете, будет обнаружен и на его имя и честь ляжет пятно?
Бильбасов считает, что Фридрих II не имел права добавлять во вторую редакцию мемуаров следующие слова: «Этим браком утверждалась безопасность Пруссии: русская великая княгиня, вскормленная и воспитанная в прусских землях, обязанная своим счастием прусскому королю, должна, из чувства благодарности, держать его сторону»457. Еще во времена «Дела Лопухиных» Фридрих II советовал Елизавете Петровне, что если она хочет иметь наследника престола в своих руках, то б не женила его

на принцессе из могущественного дома, а, напротив, из маленького немецкого дома, который обязан будет императрице своим счастьем458. Эту мысль, по-видимому, подхватили его представители в России — Брюммер и Лесток459 (подробнее об этом пойдет речь ниже). Если верить Екатерине II, то ее мать, напротив, говорила о невесте для Петра Федоровича из сильного дома. Во втором варианте своих Записок императрица вспоминает о времени до объявления Петра Федоровича наследником российского престола: «До тех пор спорили иногда для развлечения о том, за кого меня выдадут замуж, и, когда при случае называли молодого герцога Голштинского, мать говорила: «Нет, не за этого; ему нужна жена, которая влиянием или могуществом дома, из которого она выйдет, могла бы поддержать права и притязания этого герцога; следовательно, дочь моя ему не подходит» (22). Может быть, и тогда это было просто игрой. Тем более, что, как тут же замечает Екатерина II, «после этих неожиданных перемен уж не говорили больше, что я неподходящая партия для русского великого князя, и молча улыбались».
Прусский король в мемуарах весьма ясно излагает ход событий и свою точку зрения по вопросу выбора невесты для Петра Федоровича. «Из всех соседей Пруссии, — пишет Фридрих II, — Русская империя заслуживает наибольшее внимание как соседка самая опасная: она сильна, она близка. Будущие правители Пруссии также должны будут искать дружбы этих варваров. Король[††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††] употребил все средства для снискания дружбы России. Императрица Елизавета была намерена тогда женить великого князя, своего племянника, и хотя ее выбор не был еще решен, однако она всего более склонялась на сторону принцессы Ульрики[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡], сестры короля; но саксонский двор желал выдать за великого князя принцессу Марианну, вторую дочь короля Августа. Ничего не могло быть противнее прусскому интересу, как позволить образоваться союзу между Россиею и Саксониею, и ничего хуже, как пожертвовать принцессою королевской крови,, чтоб оттеснить саксонку. Придумали другое средство.

Из немецких принцесс, могших быть невестами, принцесса Цербст- ская более всех годилась для России и соответствовала прусским интере- салс Ее отец был фельдмаршалом королевской службы, ее мать — принцесса Голштинская, сестра наследника шведского престола и тетка великого князя русского. Мы не войдем в подробности переговоров: довольно знать, что надобно было употреблять такие усилия, как будто дело шло о величайшем интересе в мире. Сам отец невесты противился браку: будучи ревностным лютеранином, какие бывали в первые времена реформы, он не хотел позволить своей дочери сделаться шизматичкою[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§ и согласился только тогда, как один священник, отличавшийся большою терпимостью, доказал ему, что греческая религия почти то же самое, что лютеранская. В России Мардефельд умел так хорошо скрыть пружины, которые он приводил в действие, от канцлера Бестужева, что принцесса Цербстская приехала в Петербург к великому удивлению Европы и была принята в Москве императрицею с явными знаками удовольствия и дружбы» (курсив наш. — О. И.)460.
Весьма показательно, что выбор принцессы Цербстской делался прежде всего как альтернатива саксонскому варианту; Фридрих II, как видно, не хотел упрочивать союза с Россией через брак своей сестры Амалии с великим князем. Он желал иметь свои руки свободными; отсюда пафос замечания о сохранении «королевской крови». Так что Фридрих II употребил далеко не все средства «для снискания дружбы России», с которой он предвидел еще много конфликтов. Но в случае с наследным принцем Шведским Адольфом-Фридрихом прусский король счел нужным закрепить отношения браком со своей сестрой Ульрикой. Он с гордостью писал: «После того как императрица (Елизавета Петровна. — О. И.) решилась выбрать принцессу Цербстскую в невесты великому князю, не было уже большого труда заставить ее согласиться на брак прусской принцессы Ульрики с наследником шведского престола. На этих двух браках Пруссия основывала свою безопасность» (курсив наш. — О. И.)461.
Что касается отца Софии-Фредерики, принца Христиана-Августа, то тут далеко не все ясно. Почему его не пустили не только сопровождать супругу и дочь, но и на обручение и свадьбу? По случаю обручения дочери Христиана-Августа с Петром Федоровичем многие были награждены и получили чины, а он ничего не получил. Неужели виной была его религиозность? В.А. Бильбасов пишет, что отец принцессы Софии не был фанатиком, но весьма серьезно относился к вопросам веры. В письме к жене он писал, что «греческая церковь была первою, чистою апостольскою церковью», правда, «всякие раздоры и обрядности замутили ее», но тем не

менее он «не видит никакого препятствия предоставить на волю дочери выбор вероисповедания». В этом отношении примечательно его письмо к дочери. «Ты должна, — пишет Христиан-Август, — относиться к этому испытанию не легкомысленно, должна хорошенько испытать себя, действительно ли одушевляющие тебя страсти господствуют в твоей душе, не являются ли они, незаметно для тебя самой, последствием милостей императрицы и других высокопоставленных особ при русском дворе. Мы, люди, вследствие нашей слабости, чаще смотрим лишь на то, что пред глазами; Господь же испытует сердца и внутренние наши побуждения, и по ним уже, как Всесправедливый, оказует свои милости»462. В этом отношении слова Фридриха II о проблемах с отцом относительно будущей веры дочери, по-видимому, не совсем верны.
Наибольшей тайной в этом деле является, на наш взгляд, запрет Елизаветы Петровны на приезд отца Софии-Фредерики. В исторических и мемуарных книгах отсутствуют пояснения мотивов подобного решения российской императрицы. Единственной известной причиной, по которой Христиана-Августа впоследствии не пускали в Россию, являлась Курляндия. Однако тут присутствует одна тонкость — императрица должна была знать заранее, что отец Софии-Фредерики почему-то претендует на Курляндию. Конечно, гипотетически можно предположить, что Брюммер, хорошо знавший цербстское семейство, рассказал Елизавете Петровне о потаенных желаниях его главы. Но это маловероятно. В.А. Бильбасов пишет: «Князь цербстский никогда прежде и не думал о Курляндии, но теперь обстоятельства переменились: императрица в восторге от цербстской княгини, в восхищении от цербстской принцессы; если дочь признана достойною быть русскою великою княгинею, отчего отец не достоин быть курляндским герцогом? Его берлинский приятель, секретарь русского посольства Шривер, первый подал князю мысль выставить свою кандидатуру; мысль понравилась»463. Иоганна-Елизавета поначалу активно начала действовать в этом направлении. Однако в Петербурге об этом никто с ней не говорил. 14 мая 1744 года Иоганна-Елизавета пишет мужу: «Получение герцогской короны составило бы счастье и радость моего сердца! Я хлопочу не о 80 тысячах вдовьего содержания, а забочусь о тебе и о нашем сыне. Здесь, однако, ни слова еще не слышно об этом деле. Да и трудно рассчитывать на успех, пока подобными делами заправляет вице-канцлер Бестужев, злейший наш враг»464. Несмотря на это, Иоганна-Елизавета некоторое время еще пыталась заниматься этим делом, но скоро поняла, что из него ничего не получится. Она писала об этом Христиану-Августу, подчеркивая при этом, что «бедный Цербст ей милее богатой Курляндии»465.
Но у Христиана-Августа были другие взгляды. «Вполне с тобою согласен, — пишет он жене, — но так как, по мнению Шривера, выбор зави-

сит от императрицы, а Ее Величество ищет только средства удержать нас близ себя, то все дело сводится лишь к тому, чтоб узнать взгляды императрицы и великого князя. Это тебе легко сделать: читая им пересланные тебе газеты, ты можешь совершенно невинно выведать их мнение. Если императрица окажется против моего выбора, то, конечно, было бы безумием настаивать на этом; если же она не составила еще определенного решения и необходимо только натолкнуть ее на мою кандидатуру, то, не сделав этого, мы вечно будем укорять себя, что прозевали такой благоприятный случай... Я, слава Богу, совершенно доволен тем, что мы имеем; но мне не хотелось бы слышать позже укоризны, что мы проспали свое счастье, в такое благоприятное для нас время»466.
Идя навстречу просьбам мужа, Иоганна-Елизавета даже передала его письмо императрице, в котором он просил о ее высоком предстательстве в пользу его кандидатуры. Елизавета Петровна отклонила эту просьбу. В конце октября 1744 года Мардефельд докладывал своему королю: «Тому около 15 дней, как принцесса Цербстская меня просила, чтоб я помешал приезду сюда ее супруга, ибо ей хорошо известно, что императрица ему Курляндии не даст. Я отвечал, что уверен в желании Вашего Величества видеть принца герцогом Курляндским, тем более что вы не имеете видов на это княжество для своего дома, но что я вижу два больших затруднения: первое, императрица всем заинтересованным державам рекомендовала принца Гомбургского; второе, что она не захочет потерять получаемые оттуда доходы»467. По-видимому, Елизавета Петровна относилась к Христиану-Августу отрицательно; когда он умер (а это произошло 16 марта 1747 года), императрица потребовала, чтобы Екатерина перестала плакать, поскольку ее отец не был королем и «потеря не велика» (100).
Конечно, при таком отношении к отцу управлять его дочерью (а через нее, возможно, великим князем) предполагалось весьма легким делом, тем более что на стороне Фридриха II была мать Екатерины. Но Фридрих и его сторонники не знали Софию-Фредерику. Точнее, до них доходили отрывочные сведения, которые в основном не указывали на какие-то большие задатки девочки. Так, баронесса фон Принцен, в молодости состоявшая камер-фрейлиною при крошечном дворе в Штетине, много рассказывала о Софии-Фредерике и ее родителях.« На моих глазах, — говорила баронесса, — она родилась, росла и воспитывалась; я была свидетельницей ее учебных занятий и успехов; я сама помогала ей укладывать багаж перед отъездом ее в Россию. Я пользовалась настолько ее доверием, что могла думать, будто знаю ее лучше, чем кто-либо другой, а между тем никогда не угадала бы, что ей суждено было приобрести знаменитость, какую она стяжала. В пору ее юности я только заметила в ней ум серьезный, расчетливый и холодный, столь же далекий от всего выдающе-

гося, яркого, как и от всего, что считается заблуждением, причудливостью или легкомыслием. Одним словом, я составила себе понятие о ней, как о женщине обыкновенной, а потому вы можете судить об удивлении моем, когда пришлось узнать про необычайные ее приключения»468. Кажется, что здесь говорит обыкновенная зависть человека, имя которого уцелело в истории только благодаря тому, что она помогала принцессе укладывать багаж для поездки в Россию. Мать Софии-Фредерики была о ней также не высокого мнения, которое несколько поправилось после знакомства с ней графа Г.-А. Гюлленборга, сказавшего Иоганне-Елизавете: «Ваше Высочество, Вы не знаете этого ребенка, ручаюсь Вам, что он имеет гораздо больше ума и достоинств, нежели Вы думаете..» (29).
Единственная серьезная встреча между прусским королем и Софией- Фредерикой произошла перед самым ее отправлением из Берлина в Россию. С этой встречей связана весьма непонятная история. Если верить Екатерине II, ее родители пытались почему-то помешать прусскому королю увидеть их дочь. В первом варианте об этом сказано бегло:« После того как я провела несколько дней в Берлине, король полюбопытствовал взглянуть на меня, он велел пригласить меня к обеду; отец и мать не взяли меня; увидав их без меня, он снова послал за мною и ждал меня к обеду до трех часов» (473). Но во втором варианте эта история передана с большими подробностями. «Король прусский, — вспоминает Екатерина II, — видя, что я приехала в Берлин, и зная, куда меня везут, захотел повидать меня во что бы то ни стало; мать сказала, что я больна; он велел пригласить ее два дня спустя на обед к королеве, его супруге, и сам ей сказал взять и меня с собой. Мать ему обещала, но в назначенный день она отправилась одна ко двору; король, как только ее увидел, спросил о моем здоровье; мать сказала ему, что я была больна; он сказал ей, что знал, что этого не было; она ему ответила, что я не была одета; он ей возразил, что будет ждать меня до завтра со своим обедом. Мать наконец ему сказала, что у меня нет придворного платья. Он пожелал, чтоб одна из его сестер прислала мне одно из таких платьев. Мать, видя, что никакие отговорки не помогали, послала мне сказать, чтоб я одевалась и ехала ко двору. Пришлось одеться, что продолжалось до трех часов пополудни..» (32, 33). Екатерина II сама никак не комментирует этот странный эпизод, хотя его и приводит. Наверно, ей легко было написать, что из-за болезни она плохо выглядела и мать не хотела портить впечатление; но об этом в ее Записках ни слова не говорится. Почему Иоганна-Елизавета препятствовала встрече дочери и Фридриха II, о котором она говорила как об одном из главных лиц в организации замужества, совершенно непонятно. София- Фредерика была привлекательной как внешне, так и духовно; она сама пишет, что в 13 лет была «больше ростом и более развита физически, чем бывает обыкновенно в мои годы» (470) и, как мы уже говорили выше, разбила сердце своему дяде Георгу-Людвигу; а умственный ее мир покорил графа Гюлленборга. Неужели отсутствие подходящего для королевского Двора платья могло также быть истинной причиной? И как можно было идти против воли короля?!
Екатерина II во втором варианте рассказывает: «Наконец я появилась ко двору; король встретил меня в передней королевы. Он заговорил со мною и довел меня до покоев королевы. Я робела и смущалась; наконец сели за стол и встали очень поздно. По выходе из-за стола принц Фердинанд Брауншвейгский, брат королевы, которого я хорошо и давно знала и который не покидал тогда ни на шаг короля прусского, подошел ко мне и сказал: «Нынче вечером вы будете на балу в оперном доме моей дамой за королевским столом». Я сказала ему, что это будет большим удовольствием для меня. Возвращаясь домой, я сказала матери о приглашении принца Брауншвейгского; мать мне сказала «Это странно, ибо я приглашена к столу королевы». За одним из столов предоставили моему отцу почетное место хозяина, так что я была одна за столом короля. Мать уехала до бала к принцессе прусской и с нею на бал. Я гуляла весь вечер со старшей графиней Генкель, статс-дамой принцессы прусской, и так как я ей сказала, что должна быть за столом короля ко времени ужина, то она повела меня в залу, где должны были ужинать. Едва я туда вошла, как принц Брауншвейгский поспешил ко мне навстречу и взял меня за руку; он привел меня к концу стола, и так как подходили также другие пары, то он, все подвигаясь, постарался поместить меня как раз рядом с королем. Как только я увидала короля своим соседом, я хотела удалиться, но он удержал меня и в течение всего вечера говорил только со мной; он мне наговорил тысячу учтивостей. Я справлялась, как умела; однако я искренно сделала несколько упреков принцу Брауншвейгскому за то, что он посадил меня рядом с королем; он обратил это в шутку..» (33, 34).
В первом варианте Екатерина сохранила подробности общения с Фридрихом II. Она пишет: «Наконец я приехала, он стал со мною говорить, ласкал меня, хвалил и велел мне сказать, что я буду ужинать с ним на балу. Вечером он посадил меня за стол рядом с собою, все время говорил со мной, расспросил меня о тысяче вещей, говорил об опере, комедии, стихах, танцах и уж не знаю, о чем еще, словом, беседовал о тысяче предметов, о которых можно беседовать с четырнадцатилетней девочкой. Вначале я была очень застенчива с ним, но мало-помалу я приручалась, и в конце концов мы разговаривали очень серьезно, так что все общество с изумлением смотрело, как Его Величество беседует с ребенком. Под конец, не знаю, кто именно прошел сзади нас. Он его позвал и протянул руку, чтобы взять тарелку с вареньем, которая стояла передо мною; я взя- да ее и подала ему, он мне сказал: «Дайте ее этому человеку», которого он мне назвал, но имя которого я забыла; он обратился к этому человеку и сказал: «Примите этот дар из рук амуров и граций». Я покраснела; мы встали из-за стола..» (473). Что думал на самом деле прусский король об этой девочке, предназначенной им занять место его сестры, которую он ни в коем случае не хотел посылать к «этим варварам»?
10 декабря 1743 года Шетарди писал в свое министерство о попытках саксонского посланника предложить свою кандидатуру в невесты Петру Федоровичу и реакции основных членов его партии: «Герсдорф предлагал также брак между великим князем и дочерью польского короля. Брюммер и Лесток, проведав об этом, представили царице, что принцесса из сильного дома едва ли будет склонна к послушанию, надобно избрать такую, для которой бы брак был подлинным счастьем. Употребили и духовных лиц для внушения, что принцесса-католичка будет опаснее для православия, чем протестантка, и предложили принцессу Цербстскую. Лесток вчера вечером приходил ко мне сказать, что дело сделано и царица послала секретно 10 000 рублей к принцессе Цербстской, чтоб поскорее ехала сюда»[*********************************************] (курсив наш. — О. И.)469.
То, что Фридрих II и его агенты в России навязывали подобную точку зрения Елизавете Петровне, понятно. Как можно бы было управлять дочерью, например, Людовика XV? С другой стороны, династический брак с невестой, принадлежащей мощному государству (к примеру, Франции или Англии, как это часто бывало), мог серьезно укрепить позиции России, что ее врагам было совершенно не нужно. Напротив, брак наследника престола с принцессой йз мелкого германского герцогства в известном смысле унижал великую державу, которой становилась Россия. Борьба с «саксонским вариантом» была, в сущности, как мы видели, борьбой с политической системой А.П. Бестужева. Для Софии-Фредерики подобный брак должен был предвещать полную зависимость от различных политических деятелей, как в России, так и зарубежных ее «покровителей», что грозило многими проблемами и неприятностями. Для Елизаветы Петровны выбор жены для Петра Федоровича из микроскопического германского герцогства был известной гарантией того, что ей не удастся поднять мощных родственников[†††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††], чтобы ускорить вступление мужа на императорский трон; императрица этого весьма опасалась.
В этом отношении кажется странным, что В.А. Бильбасов так недооценил роль Брюммера в деле избрания невесты для Петра Федоровича. Мы

же, напротив, полагаем, что гофмаршал великого князя играл весьма отрицательную роль и делал это намеренно, хотя, возможно, и без какого-либо принуждения. Другими словами, он поступал так, как ему рекомендовали Шетарди, Фридрих II, но при этом исполнял и собственную «партию», лейтмотивом которой была ненависть к России.
<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме Фридрих II и принцесса София:

  1. Введение СОФИЯ - ФИЛОСОФИЯ И ФЕНОМЕНОЛОГИЯ
  2. СОФИЯ СОВПОСОЛ
  3. ПРИНЦЕССА ЕЛЕНА ПАВЛОВНА
  4. I. СОВРЕМЕННОЕ ЗНАНИЕ ИЛИ "МУДРОСТЬ" (СОФИЯ) И ФИЛОСОФИЯ КАК СТРЕМЛЕНИЕ К СОВЕРШЕННОМУ ЗНАНИЮ
  5. ПЕРЕПИСКА С КЛАРКОМ Первое письмо Лейбница, направленное принцессе Уэльской
  6. ФРИДРИХ НИЦШЕ (1844-1900)
  7. Третье письмо Лейбница, или Ответ на второе возражение Кларка (направленное принцессе Уэльской 25 февраля 1716 года) 1 1.
  8. Фридрих Шеллинг. Философия откровения. Том 1, 2000
  9. Фридрих Шеллинг. Философия откровения. Том 2, 2002
  10. Глава 7. ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ ШЕЛЛИНГ (1775-1854)
  11. А.П. Бестужев и Фридрих II
  12. Глава 8. ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ ФРИДРИХ ГЕГЕЛЬ (1770-1831)