<<
>>

Иоганна-Елизавета


Иоганна-Елизавета, по-видимому, слишком переоценивала свои возможности и недооценивала силы и интриги будущих соперников. На что она рассчитывала, пытаясь осуществлять планы прусского короля: что она мать невесты наследника российского престола? На то, что она похожа на

брата, которого когда-то будто бы любила Елизавета Петровна? На помощь иностранных дипломатов, подогревавших ее амбиции?
Последние внимательно следили за прибывшими принцессами.
На первых порах, не имея еще сил оправиться от переезда и торжеств, Иоганна-Елизавета вела себя тихо. Французский посланник Дальон писал 27 (16) февраля 1744 года: «Княгиня держалась как нельзя лучше и с величайшей осторожностью, дабы ничем себя не выдать и устроить так, чтобы прислушивались к ней и впредь» (курсив наш. — О. И.)492. Из подчеркнутых слов ясно видно, что на мать Софии-Фредерики было возложено секретное поручение. Иностранные дипломаты, по-видимому, вполне серьезно рассчитывали на ее помощь за их участие в приглашении Софии-Фредерики в Россию в качестве невесты Петра Федоровича. Для этого в Петербурге остались ожидать прибытия Иоганны-Елизаветы и ее дочери маркиз Шетар- ди — «старинный знакомый матери» (37) и прусский посланник Марде- фельд, не поехавшие из-за этого с императорским Двором в Москву. Шетарди, имея в виду, как он встретил мать Софии-Фредерики в Петербурге, писал: «Она за оказанную ей от барона Мардефельда и меня атенцию (внимание. — О. И.), что мы ее здесь дожидались, и за толь ей потребную помощь, которую та потому в нас нашла, весьма особливое свое удовольствие засвидетельствовала...»493 Екатерина вспоминает, что самыми усердными среди иностранных посланников после прибытия их с матерью в Петербург были маркиз де ла Шетарди и барон Мардефельд (475).
Весьма примечательно (и отчасти удивительно), что на первом обеде среди избранных, которых оставил С.К. Нарышкин, София-Фредерика увидела отсылаемого за границу — «это было своего рода ссылкой» — М.П. Бестужева, о котором «передавали друг другу на ухо, что акции [его] брата чрезвычайно понизились при дворе» (36). Через некоторое время прибывшие познакомились и с женой А.П. Бестужева, о которой Екатерина II заметила: «Она показалась такою, какой и была, немного шалой и со странностями» (37). Хотел ли А.П. Бестужев оценить прибывших глазами близких людей или все это произошло случайно, трудно сказать. Елизавета Петровна не могла не узнать об этом обеде, так что Нарышкин за чрезмерную самостоятельность мог пострадать, но, кажется, не пострадал. В этой связи странно выглядит и приказ императрицы, чтобы принцессы Цербстские «проехали Москву ночью» (38). Следовательно, их прибытие скрывали от кого-то другого, а не партии Бестужева. Шетарди просил Иоганну-Елизавету поторопиться с отъездом, чтобы прибыть в Москву к дню рождения Петра Федоровича (37). Как вспоминала Екатерина, маркиз «прибавил к этому много других советов, из которых большая часть не дошли до моего сведения» (47 5). О их содержании можно только догадываться.
У Иоганны-Елизаветы были свои планы, а также задания от Фридриха II, реализация которых в конце концов разрушила первоначальное теплое отношение Елизаветы Петровны. После переезда в Москву окружение Иоганны-Елизаветы увеличилось; прежде всего появились Лесток и Брюммер, а затем и некоторые русские сановники, о которых императрица упоминает, говоря о партиях в России.
Деятельность матери Софии- Фредерики разворачивалась столь быстро, что она начала мешать даже дочери, не говоря о том, что ее сразу заметили противники. Екатерина II пишет: «Я была стеснена у матери в колшатах и что буквально интимный кружок, который она себе образовала, нравился мне тем менее, что мне было ясно, как день, что эта компания никому не была по душе» (222). Но особенно Софии-Фредерике бросились в глаза политические разногласия, прорвавшиеся во время ее болезни. В первую очередь борьба иностранных дипломатов (прусского и французского) велась против А.П. Бестужева. Екатерина II признает этот факт в своих Записках, говоря о том, что придворные Петра Федоровича «беседовали с матерью, у которой бывало много народу и шли всевозможные пересуды, которые не нравились тем, кто в них не участвовал, и, между прочим, графу Бестужеву, коего враги все собирались у нас» (213).
Благодаря перлюстрации писем де Шетарди, Бестужев был хорошо знаком с той ролью, которую отводили Иоганне-Елизавете иностранные дипломаты и их сторонники. Получив очередную расшифрованную депешу, в которой говорилось, что Шетарди и приятели его надеются на помощь принцессы Цербстской, Бестужев записал: «Неслыханное гонение и старание к невинному погублению вице-канцлера, так что французским двором король прусский побужден министра своего Мардефельда инструировать обще с маркизом Шетардием стараться его, оклеветав, погубить, и как они безбожно поступают, что уже и чистою душою мутят, принцессу цербстскую к тому же склонить, и когда на такое безбо- жество поступили, то, без сомнения, вероятно, что и Его Императорского Высочества государя великого князя против его, вице-канцлера, толь наипаче преогорчили, и, в таком будучи грустном и печальном состоянии, только утешение на правосудие Ее Императорского Величества, что всещедрым своим покровом не допустит его, вице-канцлера, невинным быть сакрифисом (жертвою. — О. И.)»494.
Но самым неприятным для Иоганны-Елизаветы стало то, что из перлюстраций депеш Шетарди Елизавета Петровна узнала о ее вмешательстве во многие дела, ее не касающиеся: оказалось, что княгиня переписывалась с Фридрихом II, старалась испортить добрые отношения императрицы с Австрией, вела переговоры с шведским правительством, работала в пбльзу союза с Пруссией, в ее пакетах — «кувертах» — пересылались секретные
бумаги, сообщались интимные подробности из жизни Двора. Кроме того, княгиня пыталась, несомненно по поручению прусского короля, говорить с Елизаветой Петровной о большой опасности для нее брауншвейгского семейства, чем особенно раздражала императрицу. С апреля 1744 года стало заметно охлаждение императрицы к Иоганне-Елизавете. Елизавета Петровна реже посещает ее покои и старается избегать встречаться с нею и даже с Софией-Фредерикой. В конце апреля Шетарди писал в свое министерство, что «принцессы Цербстские ныне не меньше иных того авантажа, дабы к императрице приближаться, лишены»; в мае английский посланник видел княгиню в слезах. Тогда же в Троице-Сергиевой лавре и состоялся известный разговор императрицы с Иоганной-Елизаветой, подведший границу в их отношениях. Однако и после подобной встряски, как замечает В.А. Бильбасов, цербстская княгиня не перестала интриговать и выполнять роль прусского шпиона495.
Иоганна-Елизавета по своему характеру не могла быть простой исполнительницей чужой воли. Она хотела действовать самостоятельно. Так, она сближается с И.И. Бецким, который свел ее с принцессой и принцем Гессен-Гомбургскими, что вызвало неудовольствие в рядах «французскопрусских партизан». «Это сближение, — пишет во втором варианте Екатерина II, — не понравилось многим, а особенно графу Лестоку и обер- гофмаршалу великого князя Брюммеру, который вызвал мою мать в Россию, но еще более графине Румянцевой, очень вредившей моей матери в глазах императрицы» (44). Но это сближение не нравилось и Елизавете Петровне. Говоря о матери, Екатерина II вспоминает: «Она была очень близка с принцем и принцессой Гессенскими, ее дочерью, княгиней Кантемир, и Бецким; признаюсь, я знала, что эта столь близкая связь не нравится императрице, и, хотя я оказывала им всякого рода вежливость, я держалась немного в стороне от этого слишком интимного круга» (63). Характерным эпизодом явилась поездка в Киев, куда не взяли ни Бецкого, ни даже Трубецкого. «Конечно, — пишет Екатерина II, — этому посодействовали Брюммер и графиня Румянцева...» (220). Пренебрегая неудовольствием не только членов своей партии, но и Елизаветы Петровны (правда, в ее отсутствие), Иоганна-Елизавета ездила на дачу к Гессен- Гомбургским. По-видимому, она была настолько упряма, что никакие уговоры на нее не действовали. Благодаря «Делу Лестока» мы знаем, что последний перед свадьбой Софии-Фредерики и Петра Федоровича даже хотел избить Иоганну-Елизавету, но был остановлен императрицей496.
Иоганна-Елизавета не хотела ограничиваться тесными рамками своей семьи и даже России; она вступает в переписку с римским императором. Сотрудникам Бестужева удалось прочесть депешу его посла от 13 июля 1744 года, в которой говорилось: «Вчера по окончании куртага принцесса

Цербстская вручила мне письмо к Вашему Императорскому Величеству, прибавив, что она не только как имперская вассалка всякую должную ве- нерацию[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] к высочайшей вашей особе, но и своею собственною персоною врожденную ее дому особенную покорность и венерацию имеет, к чему она и свою дочь, которая с своим будущим супругом и без того к тому склонна, с прочими окружающими людьми ревностнейше будет привлекать» (курсив наш. — О. И.)497. Можно только догадываться, что обещала Иоганна-Елизавета Фридриху II. К прусскому королю в «Голштинском дворике» сложилось особое отношение. Так, поздравляя прусского короля с успешным походом в Богемию и занятием Праги, Мардефельд сообщал: «Великий князь мне сказал: «Я сердечно поздравляю». Молодая великая княжна многократно повторяла: «Слава Богу!» Принцесса-мать не могла найти довольно сильных выражений для своей радости; другие многие меня также поздравляли; но число тех, которые от этого морщатся, превосходит»498. Мардефельд 14 сентября писал в Берлин Фридриху И: «Я должен отдать справедливость принцессе Цербстской, что она истинно радеет интересам королевским».
В свое время было принято решение — письма за границу Петра Федоровича и Екатерины отправлять через Коллегию иностранных дел; однако эти правила нарушались. Бестужев жаловался Елизавете Петровне на то, что письма от великого князя и великой княгини проходят мимо него, тогда как сделано распоряжение изготовлять их в Иностранной коллегии и член Коллегии Веселовский должен носить их к Их Высочествам для подписания499. Чувствуя в начале пребывания доброжелательное отношение к себе императрицы, Иоганна-Елизавета попыталась воздействовать на российскую внешнюю политику. Она будто бы убеждала императрицу заключить тройной союз между Россией, Пруссией и Швецией, к которому должна была приступить и Франция (идея, которую вынашивал одно время Фридрих II), но Елизавета Петровна заставила ее молчать, сказав, что ей вовсе не пристало вмешиваться не в свои дела, что на то есть министры, которые докладывают ей, императрице, о сношениях с другими державами500. По-видимому, такой окрик не мог не сказаться на самолюбивой цербстской принцессе; в уже цитированном нами письме прусского посланника от 14 сентября есть такие слова об Иоганне-Елизавете: «Она сильно желает возвратиться в Германию, но я не вижу, чтоб она с благопристойностью могла оставить Россию прежде брака ее дочери». В основании этого желания, по нашему мнению, лежали многие противоречия и споры, которые породил вздорный характер принцессы-матери и ее слишком большие амбиции. Конфликты разгорелись даже в самом «Голштинском дворике»: Иоганна-Елизавета невзлюбила Петра Федоровича и не особенно внимательно относилась к своей дочери, что быстро усмотрели зоркие царедворцы, не пытавшиеся хранить свои открытия в тайне. 
<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме Иоганна-Елизавета:

  1. Секретная сторона поездки Иоганны-Елизаветыв Россию
  2. Глава II. От Петра до Елизаветы
  3. Глава 6. ИОГАНН ГОТЛИБ ФИХТЕ (1762-1814)
  4. 1805 ИОГАНН ГОТФРИД ЗЕЙМЕ ГЕРМАНИЯ (САКСОНИЯ)
  5. 1603 ИОГАНН БРАМБАХ ГЕРМАНИЯ (ГАНЗА)
  6. 1798 ИОГАНН ГОТЛИБ ГЕОРГИ ГЕРМАНИЯ (ПОМЕРАНИЯ)
  7. Конфликты с Петром Федоровичеми Елизаветой Петровной
  8. 1733 ИОГАНН ГЕОРГ ГМЕЛИН ГЕРМАНИЯ
  9. Отношение великой княгини к Елизавете Петровне
  10. ЛОНДОН: ОТ ЕЛИЗАВЕТЫ ДО ГЕОРГА III
  11. Отношение Елизаветы Петровны к Петру Федоровичу
  12. Отношение Елизаветы Петровны к великой княгине