<<
>>

Методы работы Штелина


О своем методе работы над материалами для истории изящных искусств в России Штелин сообщал в письме к Г.Ф. Миллеру от 23 сентября 1770 года. «В моих письмах, — пишет он, — я часто справедливо осаждал Вас просьбами обо всех или некоторых сведениях, касающихся изящных искусств в России, особенно в древности.
Я был убежден, что ни от кого как от Вас не могу ожидать больше и лучших сведений этого рода, особенно из летописей и других древних рукописей. В отношении нового и особенно мною самим прожитого в России времени у меня не было затруднений. Более 20 лет назад я уже кратко записывал их. Однако, естественно, можно неправильно приметить некоторые мелочи и упустить некоторые обстоятельства. Одновременно вкрадывается много типографских ошибок. Но все может быть и будет умножено и исправлено, когда, согласно моей договоренности с издателями, все мои «Известия о свободных или изящных искусствах в России», собранные в нескольких томиках, будут изданы как самостоятельное произведение. С этой целью у меня перед глазами постоянно лежат на моем рабочем столе особые стопки бумаг. В них я отмечаю в виде дополнений все поступающие сведения и исправления. Письмо Вашего высокоблагородия и выбранные сведения о царе Алексее Михайловиче приложены к ним как оригиналы... Очень может быть, что герцог Голштинский соорудил свои триумфальные ворота в Москве в 1724, а не в 1721 году. Рассказ, слышанный мной от бывшего обер-гофмаршала графа Брюммера, я, может быть, неточно пометил годом. Вообще Вы видите, Ваше высокоблагородие, как необходимы мне сведения об изящных искусствах в России до моего приезда...» (курсив наш. — О. И.)876. Итак, Штелин делал, прежде всего, «краткие записи». Но в них, как признается он сам, оказывается «неправильно примеченными некоторые мелочи и упускаются некоторые обстоятельства»; другими словами, присутствует много ошибок.

Теперь следует сказать об организации хранения материалов: Штелин складывал листы с записями в стопки, которые располагались у него на столе. Способ не лучший, поскольку без обозначения принадлежности на листах той стопки, к которой они относятся, все может когда-нибудь перемешаться (о противном Штелин не говорит). Новые данные вносились на листы стопок; туда же отправлялись и дополнения в форме писем. Так что письмо Петра Федоровича к жене вполне могло попасть в подобную стопку, в которой собирались материалы «Записок о Петре III».
Говоря о «рассказе графа Брюммера», Штелин признается, что его «может быть, неточно пометил годом». Ошибка, скажем сразу, типичная для Штелина. Правда, она отчасти находит оправдание в условиях, в которых производились им записи. «Дабы не позабыть, — пишет Штелин, — толь достопамятных подлинных анекдотов, слышанных мною от толь знатных свидетелей, вознамерился я записывать оные вскоре после того, как их слышал. Я делал сие, обыкновенно, приехавши домой ночью или на другой день поутру»877. В таких условиях явно должны были иметь место ошибки. Хорошим примером отношения к датам является «Записка о последних днях царствования Петра III», в которой по часам излагается ход событий. Все это вызывает подозрения: как в той кризисной ситуации Штелин мог по часам фиксировать события? В.А.
Бильбасов, на наш взгляд, справедливо замечает: «Эта форма записки никого обмануть не может: такое протоколирование событий 28 и 29 июня было физически невозможно среди тревог и беспокойств, на глазах императора, который даже свои высочайшие повеления подписывал «на поручне шлюза». Записка составлена очевидно позже, писалась сплошь, но, вероятно, в один из этих «девяти дней», так, что автор мог еще вспомнить приблизительно час каждого известия, им сообщаемого. Это, вероятно, отметки на память для составления позже более пространного рассказа, который, насколько известно, составлен не был, а отметки сохранились»878. Отсутствие подлинника не дает нам основания проверить правильность этого вероятного предположения.
П.Н. Петров еще в 1883 году проделал верный, по нашему мнению, анализ причин части штелиновских ошибок. «Гораздо легче допустить, — писал он, — что эти ошибки сделаны Штелином, который, как иностранец, далеко не все понимал из того, что ему передавалось изустно; к тому же, вероятно, он не все записывал во время слышанного рассказа, а многое заносил в свои материалы у себя на дому, не давая себе труда проверить неправильно понятое и перемешавшееся в памяти»879. Но если бы дело ограничилось только этими ошибками, происходящими от небрежности или плохой памяти... За многообразными ошибками Штелина стоят, как мы полагаем, более глубокие причины. Начнем с того, что Ште- дин сознательно обманывал будущего читателя, сообщая сведения, не соответствующие действительности: о замечательном царствовании Елизаветы Петровны, о всеобщей любви к Петру Федоровичу и т. д. Вместе с тем Штелин умалчивает наверняка известные ему факты: об отношениях Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны, об оскорблениях последней ее мужем, о попытке ее ареста, о невнимании к Павлу Петровичу и многом другом.
Что касается ошибок, то причины их лежат в какой-то врожденной неаккуратности Штелина, очень странной для немца, да к тому же сына пробирного мастера. Начнем с его рукописей. К.В. Малиновский характеризует «Записки об изящных искусствах» следующим образом: «Заметки носят характер черновых записей и имеют многочисленные вставки, дополнения, уточнения и исправления»880. Это же можно сказать и о рукописи «Записок о Петре III»[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]. А где же беловики с исправлениями и уточнениями, которые свидетельствовали бы об этапах работы над «Записками»? Их практически нет (в рукописи «Записок о Петре III» мы можем указать лишь на л. 27, который представляет переписанный набело фрагмент листа 13)881. То, что было напечатано в ЧОИДР в 1866 году, является результатом реконструкции, при этом охватившей не весь материал рукописи, как это показал в своем переводе М.П. Погодин (об этом в разделе, посвященном Погодину). В настоящем виде мы имеем рукопись, в которой все листы перепутаны, и потребуется очень большое напряжение сил, чтобы она предстала в подлинном виде: определен истинный порядок листов и возможные пропуски, возникшие из-за их уничтожения.
Причина подобного положения дел прежде всего в том, что Штелин не снабдил листы пагинацией! Неужели все они так и лежали в упомянутых выше стопках без временного и смыслового порядка? Хотя опора Штелина на годы тех или иных событий придает «Запискам» все-таки некоторую связь. Судя по исправлением ряда годов, Штелин писал не заглядывая в свои дневники и записи, а просто по памяти (которую, как мы уже говорили, называл короткой) и только затем уточнял дату (возможно, также по памяти)882. Перегруженный различными работами и вместе с тем, по-видимому, не любивший кропотливого труда, связанного с установлением дат, Штелин, как он и признается, допускал много ошибок. Еще В.А. Бильбасов обратил внимание на ряд неточностей Штелина, и в частности дат: речь идет, например, о неверной дате увольнения Брюммера и Берхгольца — 1745 год883. Тут можно указать и на такую ошибку: Штелин пишет, что Чоглокова была назначена к Екатерине в



1747 году884. Были ошибки, если можно так сказать, фактологические; так, например, Штелин пишет, что Екатерина и ее мать находились при императрице во время болезни великого князя в Хотилове885. Можно указать и другие ошибки. По словам К.В. Малиновского, большой вред репутации Штелина как историка искусства нанесла публикация «Перечня знатнейших художников в России», содержавшая много ошибок в написании фамилий, в датировках и т. д886. Упомянутый автор пытается оправдать Штелина, замечая, что будто бы в оригинале не было таких ошибок; но почему Штелин не просмотрел корректурные листы перед печатью? Нет сомнения, что Штелин знал, как необходимо работать, но так работать в силу названных выше причин не мог. При всем этом большое место отводится Штелином (особенно в «Записках об изобразительных искусствах») сведению личных счетов.
Неспособность Штелина к анализу фактов сыграла большую отрицательную роль в историографии Петра I. Опубликованные им «Подлинные анекдоты» полны неточностей, ошибок и просто фантазий, которые нельзя извинить тем, что именно так они сообщались Штелину; зачем их вообще было собирать. П.П. Пекарский в докладе «О переписке академика Штелина, хранящейся в Императорской публичной библиотеке», прочитанном 29 апреля 1865 года в Отделении русского языка и словесности, говорил: «Анекдоты о Петре Великом собирал Штелин в продолжение тридцати лет, правда, собирал без всякой критики и проверки, почему достоверность большей части из них подлежит сомнению...»887 Эту точку зрения поддерживает знаток петровского времени Н.И. Павленко888. В свете всего сказанного весьма странной представляется точка зрения М.П. Погодина, который писал, характеризуя работу Штелина: «Нет, — скажу я решительно, приписывать Штелину выдумки и подлоги — грех: он мог ошибаться, но никогда не выдумывал и не обманывал. Перебрав многие сотни всяких его бумаг, я пришел к убеждению, что это была воплощенная немецкая точность даже относительно ничтожных безделиц. Можно ли ж поверить, чтоб он позволил себе выдумки о важнейших исторических предметах»889. Как следует из нашего исследования, Штелин грешил не только против «ничтожных безделиц», но и против более серьезных вещей. Небрежность Штелина привела к целой проблеме в историографии Петра I: речь идет о печально знаменитом «прутском письме».
Штелин не был способен и к серьезной аналитической работе; в многочисленных своих записках он скорее летописец, нежели историк. Он не сличает различные рассказы и сообщения, не занимается тщательным уточнением дат, возможно, потому, что из-за множества работ у него не хватало времени на проверки и перепроверки. Поэтому даже прижизненные публикации содержали много ошибок.
Примечания на письме
Почему примечания Штелина к письму Петра Федоровича именно такие? Как понять, что Штелин сначала ставит только год для единичного события без указания его точной даты, а через полтора десятка лет добавляет и месяц? Все это проистекает, по нашему мнению, из-за удивительной для немца небрежности Штелина относительно дат. Скорее всего, он не ошибался в годе, но не был точен в месяце — феврале.
Почему Екатерина II нигде не пишет о «нежном примирении» ни в 1745, ни в 1746 году? В Записках Екатерина II говорит, что их примирял князь В.А. Репнин (487), и ни слова о том, что когда-нибудь это делал Штелин. Если в первом примечании слова о «нежном примирении» еще имели право на существование: можно допустить, что тогда Штелину удалось найти аргументы для Петра Федоровича и на некоторое время помирить его с женой (как это сделал он в случае ссоры великого князя с Брюммером)[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§ ; но не Екатерину с мужем. Не исключено, что при этом были и поцелуи. Но во втором примечание написанном значительно позднее, без особого комментария, когда об основных причинах конфликта между супругами, проявившихся еще до их свадьбы, знали многие при Дворе (а Штелин, как воспитатель Петра Федоровича, не мог этого не знать), когда появился С. Салтыков, а затем — Ст.-А. Понятовский, эти слова о «примирении» становились сознательной ложью. Они сохранялись автором, по-видимому, только затем, чтобы отметить свою личную роль в этом «примирении». С воцарением Екатерины II стало ясно, что из этого письма нельзя будет сделать «анекдота», который повеселил бы когда-нибудь императора Петра Федоровича и его ближайшее окружение или вошел в «Историю Петра III». Поэтому Штелин во втором примечании называет себя и хотя бы в такой форме сохраняет свое имя и свои деяния для истории (чего, собственно говоря, он и достиг). Он даже портит документ, проставляя на его лицевой стороне дату (первое примечание было в самом углу четвертой страницы, так что даже не оставалось места для даты). Все это лишний раз говорит о тщеславии Штелина. Прекрасным образцом, иллюстрирующим самомнение Я. Штелина и формы его работы с фактами, является его «Записка о последних днях царствования Петра III». Прежде всего, в упомянутой записке обращает на себя внимание следующий фрагмент: «Государь посылает ораниенбаумским своим войскам приказание прибыть в Петергоф и окопаться там в зверинце, чтобы выдержать первый натиск. Штелин изображает фельдмар-

шалу Миниху и принцу Голыитейн-Бекскому ужасные последствия, которые могут произойти от такого, в сущности мнимого, сопротивле- нияу если бы по неосмотрительности была выпугцена против ожидаемой гвардии хотя бы даже одна пуля. Оба соглашаются с его мнением, и все вместе представляют о том государю; но он не хочет их слушать и отзывается, что необходимо иметь какие-нибудь силы для отражения первого напора, что не должно уступать и что он намерен защищаться до последнего человека» (курсив наш. — О. И.)890. Неужели такому опытному военному, как граф Б.Х. Миних, не было видно, на что способно «голштинское воинство»? И неужели он не сделал Петру III других, более серьезных предложений? Согласно Рюльеру, граф Миних сделал ряд важных предложений, которые более соответствовали его военному опыту. Он предложил Петру Федоровичу бежать в Кронштадт, где находился «многочисленный гарнизон и снаряженный флот»891. Однако Петр Федорович не послушал делового совета и занялся размещением своих голштинских войск. Штелин знал о подобных предложениях, но пишет, что это была коллективная идея. «Между тем продолжают, — будто бы записывает он происходившее в свите Петра Федоровича, — толковать и рассуждать с графом Романом Илларионовичем Воронцовым, Мельгуновым, Гудовичем, генерал-майором Измайловым, Волковым, Львом Александровичем Нарышкиным. Прочие бродят вокруг или сидят на решетке; а иногда подходят для сообщения своих мыслей о том, что следовало бы предпринять. Значительное большинство — того мнения, что, прежде всего, необходимо поставить в безопасность особу императора и для этого ехать в Кронштадт[******************************************************************************************]. Сам император склоняется к тому же, но хочет отплыть в Кронштадт не прежде, как по получении ближайшего известия о положении дела в Петербурге». И тут же Штелин вставляет текст, который свидетельствует о том, что, во-первых, все это он писал после происходивших событий, а во-вторых — что он и тут сводит какие-то свои счеты. «Один из предстоящих, — пишет Штелин, — предлагает государю ехать с небольшою свитою из нескольких знатнейших особ прямо в Пе-

тербург, явиться там перед народом и гвардией, указать им на свое происхождение и право, спросить о причине их неудовольствия и обещать всякое удовлетворение. Можно быть уверенным, говорит этот советник, что личное присутствие государя сильно подействует на народ и даст делу благоприятный оборот, подобно тому как внезапное появление Петра Великого неоднократно предотвращало точно такие же опасности. Гудо- вич и Мельгунов оспаривают такой совет, находя, что исполнение его будет слишком опасно для лица монарха. Сам государь отзывается, что он не доверяет императрице, которая могла бы допустить оскорбить его. На этом дело и кончается»892. Странно, что Штелин не называет этого «одного из предстоящих». Речь идет, скорее всего, о графе Минихе*. Рюльер пишет, что после неудачной поездки к Кронштадту Петр III вызвал старого воина и будто бы сказал ему: «Фельдмаршал! Мне бы надлежало немедленно последовать вашему совету. Вы видели много опасностей. Скажите, наконец, что мне делать?» Миних будто бы отвечал, что дело еще не проиграно: надлежит, не медля ни одной минуты, направить путь к Ревелю, взять там военный корабль, пуститься в Пруссию, где была его армия, возвратиться в свою империю с 80 000 человек, и клялся, что ближе полутора месяца приведет государство в прежнее повиновение. Когда же Петр Федорович принял решение не сопротивляться и приказал уничтожить все укрепления, то, согласно Рюльеру, Миних, объятый негодованием, спросил его — ужели он не умеет умереть как император, перед своим войском? «Если вы боитесь, — продолжал он, — сабельного удара, то возьмите в руки распятие — они не осмелятся вам вредить, а я буду командовать в сражении»893.
А. Шумахер подтверждает подобные предложения графа Миниха. Он пишет, что на последнем совещании утром 29 июня все, за исключением одного лишь Миниха, советовали Петру Федоровичу сдаться императрице. Миних говорил императору, что гвардейские полки обмануты известием о его смерти или бегстве. Старый воин утверждал, что немало найдется таких, что примут решение перейти на сторону императора, стоит лишь ему покинуть своих голштинцев и вместе с одним лишь Минихом явиться навстречу приближающейся гвардии. «Пусть император не боится, — говорил он, — что на его особу осмелятся посягнуть. Столь большое доверие и столь решительный поступок всех совершенно изумит. Если же все-таки начнут стрелять, то первая пуля сразит самого фельдмаршала. В любом случае так умереть славнее, чем позволить себя позорно взять в плен, не решившись ни на какое действие ради того, чтобы удержать за собой столь величественный трон»894.0 том, что Петр Федорович не послушался графа

Миниха, пишет и Е.Р. Дашкова: «Петр III не мог ни на что решиться и пренебрег советами бывшего при нем Миниха»895. Всего этого Штелин не мог не знать, но, по-видимому испытывая отрицательные чувства к графу Ми- ниху, он «оставляет» для него лишь пассивную роль. Кстати сказать, А. Шумахер подтверждает, что «голштинское воинство было распущено по совету Миниха, не называя при этом Штелина». Примечательно, что последний молчит о том, какие действия он предлагал или защищал, когда стало известно о событиях в Петербурге; был ли он среди «значительного большинства», рекомендовавшего Петру Федоровичу ехать в Кронштадт?

<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме Методы работы Штелина:

  1. Раздел VIЯ.Я. ШТЕЛИН
  2. Глава 1 ИЗ БИОГРАФИИ Я.Я. ШТЕЛИНА
  3. Глава 3 ОТНОШЕНИЕ ШТЕЛИНА К ЕКАТЕРИНЕ II
  4. 4.5. Методы социальной работы
  5. ГЛАВА 20. МЕТОДЫ СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ
  6. 2.6. Методы социальной работы.
  7. 10.4. Методы аналитической работы
  8. МЕТОДЫ РАБОТЫ П. К. КОЗЛОВА
  9. Примечания Штелина
  10. 20.1. Методы индивидуальной социальной работы
  11. Глава 10. Методы работы с суицидальным пациентом.