<<
>>

Начало охлаждения


Если верить третьему варианту Записок, охлаждение первым испытал великий князь и произошло это очень быстро. «Великий князь, — пишет Екатерина II, — казалось, был рад приезду моей матери и моему. Мне шел пятнадцатый год; в течение первых десяти дней он был очень занят мною; тут же и в течение этого короткого промежутка времени я увидела и поняла, что он не очень ценит народ, над которым ему суждено было царствовать, что он держался лютеранства, не любил своих приближенных и был очень ребячлив...» Но это не должно было в ту пору быть важным для молодой принцессы. Ее неприятно поразило другое; Петр Федорович, «в качестве родственника», рассказал ей, «что влюблен в одну из фрейлин императрицы, которая была удалена тогда от двора, ввиду несчастья ее матери, некоей Лопухиной, сосланной в Сибирь; что ему хотелось на ней жениться, но что он покоряется необходимости жениться на мне, потому что его тетка того желает. Я слушала, краснея, эти родственные разговоры...» (209, 210).
В том же третьем варианте, после описания резкого разговора Елизаветы Петровны с матерью Софии по поводу открытой переписки де Шетарди, Екатерина II помещает короткий диалог свой с Петром Федоровичем, тут же неожиданно, ничем не поясняя своего важнейшего заключения, добавляет: «Я увидела ясно, что он покинул меня без сожаления; что меня касается, то, ввиду его настроения, он был для меня почти безразличен, но не безразлична была для меня русская корона» (214). Из этого последнего замечания, как и из других аналогичных, можно сделать неправильное заключение, что Екатерина сама желала царствовать. Однако, как будет показано ниже, по крайней мере до 1757 года она не мыслила занять престол, который по праву должен был принадлежать, по ее собственному убеждению, Петру Федоровичу, внуку Петра Великого.
Не была совершенно безразлична Екатерина в ту пору к великому князю; это доказывает ее реакция на болезни будущего супруга. В конце октября 1744 года Петра Федоровича настиг плеврит (как пишет Я. Ште- лин: «колотье в боку»), а затем, в ноябре — ветряная оспа47. Об этой болезни императрица упоминает вскользь. «Осенью великий князь захворал корью, что очень встревожило императрицу и всех, — замечает Екатерина во втором вариантеу по-видимому включая себя во «всех». — Эта болезнь значительно способствовала его телесному росту, но ум его был все еще очень ребяческий...» (59). Ни о каких ее переживаниях по поводу болезни Петра Федоровича тут не говорится. Однако сохранилась записка Екатерины Алексеевны, относящаяся к тому времени и свидетельствующая о ее внимании и заботе по отношению к будущему супругу: «Я советовалась с матушкою, зная, что она много может у гофмаршала (обер-гофмаршал Брюммер. — О. И.), и она обещала поговорить с ним и устроить так, чтобы вам разрешили заниматься музыкой. Она поручила мне спросить вас, не пожелаете ли вы сегодня, после полудня, итальянцев? Уверяю вас, что сошла бы с ума на вашем месте, если 6 у меня отняли все. Именем Бога прошу вас не показывать ему этой записки»48. Стеснялась ли Екатерина II потом своих чувств, изображая себя более рассудительной, прагматичной, чем она была в то время, — трудно сказать.
От Екатерины скрывали опасное положение больного, старались развлечь разными поездками, осмотром Москвы и т. д. В это же время решалась ее судьба. Иоганна-Елизавета даже приступила к переговорам с прусским посланником Мардефельдом о выборе другого жениха для своей дочери! Последний, хорошо знавший положение дел при Дворе и, конечно, состояние здоровья великого князя, находил, что Екатерину следует немедленно выдать за Георга Дармштадтского.
При прусском Дворе обсуждали и другую кандидатуру — маркграфа Карла. Там не исключали, что Елизавета Петровна может объявить великую княжну наследницей русского престола49. Вероятно, эти действия не скрылись от внимательных глаз великой княжны — ее мечта рушилась.
Бог хранил Екатерину для России: во второй половине ноября Елизавета Петровна сообщила ей, что великий князь поправляется. 26 ноября в церкви Головинского дворца был отслужен благодарственный молебен, на котором Екатерина впервые после болезни увидела Петра Федоровича и будто бы расплакалась от радости, как о том пишет ее мать (которой, правда, не очень-то следует доверять). 28 ноября великая княжна танцевала со своим женихом на придворном маскараде. Однако после плеврита и ветряной оспы великий князь поправлялся чрезвычайно медленно и был слаб.
19 декабря 1744 года во время переезда в Петербург в Хотилове в 400 верстах от Москвы у великого князя обнаружилась оспа. Екатерину и ее мать отослали, а ухаживать за Петром Федоровичем стала приехавшая императрица. Во второй вариант Записок не вошли любопытные строки о том, что от Екатерины решили скрыть характер болезни великого князя, содержащиеся в самом раннем варианте. «Как только мне сказали, что я уеду, — вспоминает великая княгиня, — я догадалась, что это может быть, и была очень этим огорчена» (483). И тут же добавляет: «По приезде в Петербург я стала вести очень уединенный образ жизни...», что вполне соответствовало серьезности ситуации. Рассказывают, что, узнав о болезни великого князя, Екатерина сильно расстроилась: она плакала, просила, чтоб ее пустили к больному, предлагала быть сиделкой у его постели50.
Великий князь с императрицей вернулись из Хотилова в Царское Село 26 января 1745 года. Их встреча с великой княгиней состоялась в самом начале февраля51. «Я испугалась, — пишет Екатерина II во втором варианте, — когда увидела этого князя; он так был обезображен следами оспы, что был неузнаваем; он очень вырос, но сразу я увидела, что он был таким же ребенком, каким я его оставила» (64). В первом варианте Записок описание потрясения при встрече с Петром Федоровичем представляется еще более значительным: «Он только что оправился от оспы, лицо его было совсем обезображено и распухло до крайности; словом, если бы я не знала, что это он, я ни за что не узнала бы его; вся кровь во мне застыла при виде его и, если бы он был немного более чуток, он не был бы доволен теми чувствами, которые мне внушил» (483).
Все сказанное тут подтверждается еще в большей мере поданной в министерство иностранных дел Франции в сентябре 1758 года запиской французского резидента в Гамбурге М. Шампо, написанной, по-видимому, при непосредственном участии матери Екатерины. Там говорилось, что оспа у великого князя была «до того сильною, что, когда прошла она, великий князь был неузнаваем. Лицо у него сделалось противное, даже станом он совершенно изменился...». Елизавета Петровна и мать приняли все меры, чтобы приготовить к неприятному зрелищу Екатерину, но не достигли своей цели. «Как ни предупреждали великую княжну о страшном безобразии ее жениха, — писал Шампо, — но, когда он показался, она вздрогнула, отвернулась, побледнела, а княгиня-мать бросилась к нему и долго держала его в своих объятиях, чтобы дать дочери время собраться с духом. Великий князь подошел к ней; она, дрожа, поцеловала его, и затем их тотчас же развели. Возвратившись к себе, великая княжна упала в обморок, ее уложили в постель, и мать осталась при ней. В течение трех часов она не произнесла ни слова, как будто страшное впечатление окаме- нило ее. Наконец, протянув матери руку и сжимая ей руку, она залилась горькими слезами...» Мать провела у Екатерины ночь, «всячески утешала и в особенности разъясняла все могущее с ней произойти, если она не постарается затаить свое горе». Аргумент, несомненно, весомый! Французский дипломат утверждает, что он подействовал: «...Великая княжна, сознав справедливость доводов своей матери, обращалась с женихом так, чтобы ничем его не отклонять от себя... »52 Следует заметить, что приведенные строки из записки Шампо расходятся с тем, что сообщала мужу о состоянии Петра Федоровича Иоганна-Елизавета, утверждавшая, что в великом князе после болезни произошли значительные перемены в лучшую сторону «в фигуре, поведении, характере, разуме и здоровье», что было якобы с радостью отмечено всеми53. Бильбасов считает, что перед нами очередной обман мужа. Быть может, отец Екатерины о чем-то узнал со стороны и боялся за будущее дочери. Рассказывая этот эпизод Шампо, Иоганна-Елизавета уже не скрывала правды.
Сообщение Иоганны-Елизаветы мужу фактически опровергается мемуарами Екатерины. Она вспоминает, что Елизавета Петровна, учитывая ситуацию, стала особенно тепло относиться к ней. «...10-го февраля 1745 г., — пишет Екатерина II, — императрица праздновала день рождения великого князя, ему пошел семнадцатый год. Она обедала одна со мной на троне; великий князь не появлялся в публике ни в этот день, ни еще долго спустя; не спешили показывать его в том виде, в какой привела его оспа. Императрица очень ласкала меня за этим обедом. Она мне сказала, что русские письма, которые я ей писала в Хотилово, доставили ей большое удовольствие (по правде сказать, они были сочинены Ададу- ровым, но я их собственноручно переписала) и что она знает, как я стараюсь изучить местный язык. Она стала говорить со мною по-русски и пожелала, чтобы я отвечала ей на этом языке, что я и сделала, и тогда ей угодно было похвалить мое хорошее произношение. Потом она дала мне понять, что я похорошела с моей московской болезни; словом, во время всего обеда она только тем и была занята, что оказывала мне знаки своей доброты и расположения. Я вернулась домой очень довольная этим обедом и очень счастливая, и все меня поздравляли. Императрица велела снести к ней мой портрет, начатый художником Караваком, и оставила его у себя в комнате...» (224, 225).
Нет сомнения, что Петр Федорович хорошо понимал, что сильно изменился, и не в лучшую сторону. Несмотря на все предпринятые императрицей меры, он, конечно, сильно переживал. Но было еще что-то, что мешало ему видеться с невестой. Во втором варианте Екатерина II замечает: «Великий князь иногда заходил ко мне вечером в мои покои, но у него не было никакой охоты приходить туда: он предпочитал играть в куклы у себя; между тем ему уже исполнилось тогда 17 лет, мне было 16; он был на год и три месяца старше меня..» (66; курсив наш. — О. И.). Это же подтверждается и в третьем варианте Записок с небольшими добавлениями. «Чтобы ходить к обедне или к императрице, — вспоминает Екатерина, — мне с матерью приходилось проходить через покои великого князя, который жил рядом с моим помещением; вследствие этого мы часто его видели. Он приходил также по вечерам на несколько минут ко мне, но безо всякой охоты; наоборот, всегда был рад найти какой-нибудь предлог, чтобы отделаться от этого и остаться у себя, среди своих обычных ребяческих забав..» (225). Правда, в первом варианте обстоятельства посещений великим князем невесты изложены иначе; вместо «иногда» там говорится, что он каждый вечер ужинал у Екатерины (483).
К весне 1745 года отношения между молодыми людьми ухудшились еще больше. Во втором варианте Екатерина II, говоря о событиях, происходивших в мае, когда великий князь с императрицей разместились в Летнем дворце, а великая княжна с матерью в другом доме на Фонтанке, пишет: «С наступлением хорошей погоды мы переехали в Летний дворец; там посещения великого князя стали еще реже; признаюсь, этот недостаток внимания и эта холодность с его стороны, так сказать, накануне нашей свадьбы не располагали меня в его пользу, и чем больше приближалось время, тем меньше я скрывала от себя, что, может быть, вступаю в очень неудачный брак...» (66, 67; курсив наш. — О. И.). В третьем варианте описание сложившейся ситуации становится более драматичным: «Тут кончились частые посещения великого князя. Он велел одному из слуг прямо сказать мне, что живет слишком далеко от меня, чтобы часто приходить ко мне; я отлично почувствовала, как мало он занят мною и как мало я любима; мое самолюбие и тщеславие страдали от этого втайне, но я была слишком горда, чтобы жаловаться; я считала себя униженной, если бы мне выразили участие, которое я могла бы принять за жалость. Однако, когда я была одна, я заливалась слезами, отирала их потихоньку и шла потом резвиться с моими женщинами» (233; курсив наш. — О. И.). Что можно было ждать хорошего Екатерине от Петра Федоровича после подобного заявления, передача которого через слугу должна была сделать их отношения предметом обсуждений и сплетен при Дворе и за его пределами? О причинах «тайных страданий» сво-



его тщеславия и самолюбия Екатерина пишет во втором варианте весьма красноречиво: «Я имела слишком много гордости и слишком возвышенную душу, чтобы жаловаться и чтобы даже давать людям повод догадываться, что я не считаю себя любимой; я слишком ценила самое себя, чтобы думать, что меня презирают. Впрочем, великий князь позволял себе некоторые вольные поступки и разговоры с фрейлинами императрицы, что мне не нравилось, но я отнюдь об этом не говорила, и никто даже не замечал тех душевных волнений, какие я испытывала...» (66, 67; курсив наш. — О. И.). Это нарочито пренебрежительное (даже, по словам Екатерины, «презрительное») отношение Петра Федоровича к невесте и, напротив, ухаживание за многими женщинами, как мы увидим ниже, имело свою тайную причину. Великая княжна о ней в ту пору не догадывалась и принимала все за чистую монету.
Во всех вариантах Записок Екатерины II присутствует тема неудачного брака. В первом варианте она сообщает коротко: «Чем ближе подходило время к моей свадьбе, тем больше я желала бы последовать за матерью» (483). Во втором варианте она обращается к этой теме дважды: «С весны 1745 года начались также приготовления к празднованию моей свадьбы. Я с отвращением слышала, как упоминали этот день, и мне не доставляли удовольствия, говоря о нем» (65). Немного ниже Екатерина замечает: «Чем больше приближался день моей свадьбы, тем я становилась печальнее, и очень часто я, бывало, плакала, сама не зная почему...» (69). В третьем варианте Екатерина II раскрывает основной мотив своего долготерпения: «Наконец 21-е августа было назначено императрицей для этой церемонии. По мере того как этот день приближался, моя грусть становилась все более и более глубокой, сердце не предвещало мне большого счастья, одно честолюбие меня поддерживало; в глубине души у меня было что-то, что не позволяло мне сомневаться ни минуты в том, что рано или поздно мне самой по себе удастся стать самодержавной русской императрицей» (236; курсив наш. — О. И.). Вера в свое предназначение давала молодой великой княгине силы бороться со многими несправедливостями, которые возникали на ее пути к заветной цели. Тут очень важно иметь в виду, что Екатерина желала стать не просто императрицей, а русской императрицей. Во втором варианте Записок она пишет: «Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили» (61).
Необходимо заметить, что в то время честолюбие Екатерины получило удар, о котором она говорит в первом и втором варианте Записок, но умалчивает в третьем (215). Речь идет о высказанном генерал-прокурором князем Н.Ю. Трубецким предложении: к титулу великой княгини — Императорского Высочества — прибавить титул наследница. Екатерина вспоминает, что после обручения ее с Петром Федоровичем Елизавета
Петровна постоянно выражала ей необыкновенную симпатию. Этим решила воспользоваться Иоганна-Елизавета. «Мать, которая своей безграничной дружбой с принцессой Гессенской привязала к себе Трубецких, — пишет Екатерина II, — склонила обер-прокурора , во время публикования указа, по которому я была объявлена великой княгиней с титулом Императорского Высочества, предложить, как бы из-за опасения ошибки, нужно ли принимать мне присягу и прибавлять ли титул наследницы, но его отправили с простым «нет», что не помешало обнародовать это объявление при трубных звуках» (480,481, 50). Этот факт, судя по всему, не остался внутри семьи Трубецких, а в искаженном виде стал известен и другим лицам. Так, Рюльер пишет, что был принят документ («условие»), согласно которому если Петр Федорович умрет бездетным, то его супруга наследует императорский престол54. Е.Р. Дашкова, комментируя книгу Рюльера, по этому поводу заметила, что при бракосочетании великого князя «отнюдь не было договорено, чтобы супруга его правила после его смерти». Это, вероятно, так, но предложения, по-видимому, делались. Хилый, болезненный Петр Федорович не внушал, как мы уже писали, убеждения в своем долгом правлении. Иоганна-Елизавета не могла не думать об этом. В.А. Бильбасов весьма критически относился к этой версии (разделяемой П.И. Бартеневым и Я.К. Гротом), попавшей в свое время во «Всеобщий лексикон» Цедлера. Историк считал, что источником этой информации является Иоганна-Елизавета, которая ранее в письме к мужу заявила, что «титул великой княгини уполномочивает их дочь, в случае смерти великого князя, наследовать русский престол». Бильбасов полагает, что Иоганна- Елизавета сознательно обманывала мужа55.
Не менее сильный удар великая княгиня получила в первую бранную ночь. Тут и проявились характерные «особенности» великого князя (о которых пойдет речь ниже). Екатерина II весьма откровенно описала то, что произошло с ней, во втором варианте Записок. «Все удалились, — вспоминает она, — я оставалась одна больше двух часов, не зная, что мне следовало делать: нужно ли было встать? Или следовало оставаться в постели? Я ничего на этот счет не знаю. Наконец Крузе, моя новая камер- фрау, вошла и сказала мне очень весело, что великий князь ждет своего ужина, который скоро подадут. Его Императорское Высочество, хорошо поужинав, пришел спать, и, когда он лег, он завел со мной разговор о том, какое удовольствие испытал бы один из его камердинеров, если бы увидел нас вдвоем в постели; после этого он заснул и проспал очень спокой-


но до следующего дня. Простыни из каммердука, на которых я лежала, показались мне летом столь неудобны, что я плохо спала, тем более что, когда рассвело, дневной свет мне показался очень неприятным в постели без занавесок, поставленной против окон, хотя и убранной с большим великолепием розовым бархатом, вышитым серебром. Крузе захотела на следующий день расспросить новобрачных, но ее надежды оказались тщетными; и в этом положении дело оставалось в течение девяти лет без малейшего изменения» (71, 72). В третьем варианте подобной откровенности Екатерина II не допустила.
О некоторых деталях того, что должно было произойти после брачной ночи, мы узнаем из воспоминаний Ст.-А. Понятовского, который описывает любопытную подробность свадьбы того времени: «Доказательства того, что это свершилось, предъявлялись государыне на ночной рубашке молодой, уложенной в специальный серебряный ящик. Мне сказали, что обряд этот был установлен Петром Великим по образцу обычаев, существовавших в его время в Швеции. Теперь, говорят, церемония изменилась»56. Была ли подобная церемония еще в силе в 1745 году и был ли приготовлен подобный ящик для Петра Федоровича, нам неизвестно. Несомненно лишь то, что результата первой брачной ночи ждали с нетерпением. Однако он не последовал и в последующие несколько лет, хотя ночи молодые проводили вместе. Если верить Екатерине II, «в первые девять лет нашего брака он (Петр Федорович. — О. И.) никогда не спал нигде, кроме моей постели, после чего он спал на ней лишь очень редко...» (185). Тут сразу возникает вопрос относительно рассматриваемого нами письма Петра Федоровича: кто же прав? Великий князь, который якобы изгонял жену из своей постели в 1746 году, или его супруга, рассказавшая о совсем ином порядке их ночного местопребывания? Мы склонны доверять больше в данном случае Екатерине II.



<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме Начало охлаждения:

  1. Технологические пути решения проблемы охлаждения на электростанциях.
  2. НАЧАЛО КРИЗИСА
  3. НАЧАЛО ПРАВЛЕНИЯ ЕКАТЕРИНЫ II
  4. Глава I НАЧАЛО ПРОТОИСТОРИИ
  5. Глава I. Предыстория и начало войны
  6. Начало ХХ века
  7. Начало дела
  8. 1. Начало Церкви
  9. 1. Трудное начало
  10. 1. Начало греческой философии.
  11. Начало войны
  12. 1. Робкое начало
  13. 3. Начало войны
  14. Начало войны
  15. Начало ВЧК
  16. Начало войны
  17. Начало агрессии
  18. Начало войны