<<
>>

«Принц-воин»


Этот миф, создаваемый самим Петром Федоровичем, имел явно защитный характер. Существо, лишенное каких-либо выдающихся физических данных, тужилось представить себя истинным военным. Сама внешность великого князя была весьма далека от этого.
Как отмечал один из послов, Петр Федорович в девятнадцать лет выглядел таким «изнуренным и высохшим», что напоминал более всего «ходячий скелет». Тощий, «как палка», «с головой не больше яблока и ногами не толще сургучных палочек»68. Тут вспоминается известный портрет Петра III, написанный знаменитым А.П. Антроповым и хранящийся ныне в Третьяковской галерее. Рюльер дополняет эту картину: «Его наружность, от природы смешная, делалась таковою еще более в искаженном прусском наряде; штиблеты стягивал он всегда столь крепко, что не мог сгибать колен и принужден был садиться и ходить с вытянутыми ногами. Большая, необыкновенной фигуры шляпа прикрывала малое и злобное лицо довольно живой физиономии, которую он еще более безобразил беспрестанным кривляньем для своего удовольствия»69. Неказистую внешность дополнял своеобразный голос Вот что о нем пишет А.Т. Болотов: «Голос у него был очень громкий, скаросый[§§ , неприятный, и было в нем нечто особое и такое, что отличало его так много от всех прочих голосов, что можно было его не только слышать издалека, но и отличать от всех прочих»70.
Чтобы создать необходимый «образ воина», Петр Федорович, с одной стороны, использовал выдумки, а с другой — пытался и практически приблизиться к желаемому образу. Что касается первого, то тут сохранились
^
три почти одинаковых рассказа: Екатерины, княгини Е.Р. Дашковой и Я. Штелина. «Первая ложь, — пишет императрица, — какую великий князь выдумал, заключалась в том, что он, дабы придать себе цены в глазах иной молодой женщины или девицы, рассчитывая на ее неведение, рассказывал ей, будто бы, когда он еще находился у своего отца в Голштинии, его отец поставил его [великого князя] во главе небольшого отряда своей стражи и послал взять шайку цыган, бродившую в окрестностях Киля и совершавшую, по его словам, страшные разбои. Об этих последних он рассказывал в подробностях так же, как и о хитростях, которые он употребил, чтобы их преследовать, чтобы их окружить, чтобы дать им одно или несколько сражений, в которых, по его уверению, он проявил чудеса ловкости и мужества, после чего он их взял и привел в Киль. Вначале он имел осторожность рассказывать все это лишь людям, которые ничего о нем не знали; мало-помалу он набрался смелости воспроизводить свою выдумку перед теми, на скромность которых он достаточно рассчитывал, чтобы не быть изобличенным ими во лжи» (400).
О том же факте Е.Р. Дашкова пишет в своих Записках, правда относя свои воспоминания ко времени императорства. Княгиня рассказывает, как Петр Федорович, обращаясь к австрийскому послу графу де Мерси и к прусскому посланнику, воспроизвел упомянутую легенду, заменив цыган на богемцев, которых ему было поручено выгнать из города. «Я заметила, — пишет Дашкова, — что графа Мерси бросает то в жар, то в холод: он не мог понять, кого имеет в виду император — то ли бродячих цыган и гадалок-цыганок, то ли богемцев, подданных императрицы, королевы 'Венгрии и Богемии...
Находясь в тот момент за спиной императора, я, наклонясь, тихо сказала по-русски, что не следует рассказывать подобные истории иностранным посланникам и что если в Киле и находились нищие и цыгане-мошенники, то, чтобы их прогнать, несомненно, довольно было бы послать несколько полицейских, а вовсе не его, тогда еще дитя»71.
Наконец, человек, которого нельзя заподозрить во враждебности к Петру Федоровичу, Штелин, пишет о вранье последнего, повторявшемся неоднократно, о чем свидетельствует, прежде всего, появление нового «противника» — «датчан» (об этой «редакции» мифа Екатерина и княгиня Дашкова, по-видимому, не знали). «Он часто рассказывал, — вспоминает Штелин, — что он, будучи лейтенантом, с отрядом голштинцев разбил отряд датчан и обратил их в бегство. Об этом событии не мог рассказать мне ни один из голштинцев, которые находились при нем с малолетства. Все полагали, что он только для шутки рассказывает такие, слишком неправдоподобные истории. Но, часто рассказывая их, в особенности иностранцам, я сам стал, наконец, им верить и считать не за шутки» (курсив наш. — О. И.). Последнее замечание великолепно — вранье стало столь неотъемлемым атрибутом Петра Федоровича, что его лучше было принимать за истину. Кстати сказать, тут же Штелин вспоминает и эпизод с графом Мерси, на удивленный вопрос которого он будто бы ответил: «Ваше Сиятельство, вероятно, ослышались. Император рассказывал это как сон, виденный им в Голштинии»72.
Признание Штелина весьма красноречиво, и, кстати сказать, оно подтверждается по существу в Записках Екатерины II. Говоря о развитии лживости у великого князя, она замечает: «Я видела, как это незаметно развивалось у меня на глазах, но не без энергичной борьбы против этой постыдной и вредной наклонности изо всех моих сил, беру тому в свидетели Бога и тех, кто имел случаи ознакомиться с этим, но ничто не могло отвлечь его от этого; напротив, чем становился он старше, тем больше противоречие озлобляло его, раздражало и делало тверже; под конец ослепление его шло так далеко, что он в глубине души был убежден, что ложь, которую он изобретал и распространял, была непреложной истиной', кроме того, это был лгун, обладавший лучшей на свете памятью. Рассказанное однажды он рассказывал потом с теми же подробностями, о которых уже рассказывал, при той лишь разнице, что, рассказывая вновь, он увеличивал и прибавлял к рассказу происшествия, которых до тех пор не воспроизвел» (137, 138; курсив наш. — О. И.). Екатерина видит основную причину лживости Петра Федоровича в том, что приближенные хотели выставить ребенка взрослым и с этой целью стесняли и держали его в принуждении, которое должно было вселить в нем фальшь, начиная с манеры держаться и кончая характером (206)[*****************]. По нашему мнению, лживость стала важнейшим способом самозащиты Петра Федоровича, лишенного от природы внешней привлекательности, физической силы и ума.
Петр Федорович, как уже говорилось, пытался сам войти в мир военных, к которому стремился еще с детства. Штелин рассказывает, что с семилетнего возраста принц оказался в кругу военных, которые были в центре внимания при дворе его отца. «Наследный принц, — пишет Штелин, — был назван унтер-офицером, учился ружью и маршировке, ходил на дежурство с другими придворными молодыми людьми и говорил с ними только о внешних формах этой военщины. От этого он с малолетства так к этому пристрастился, что ни о чем другом не хотел и слышать. Когда проходил маленький парад перед окнами его комнаты, тогда он
c^L
бросал книги и перья и бросался к окну, от которого нельзя было его оторвать, пока продолжался парад. И потому иногда, в наказание за его дурное поведение, закрывали нижнюю половину его окон, оставляя свет только сверху, чтоб его Королевское Высочество не имел удовольствия смотреть на горсть голштинских солдат...» Великую радость испытал будущий русский император тогда, когда в 9-летнем возрасте отец произвел его в секунд-лейтенанты. Был доволен увлечением сына и родитель. «Добрый герцог, — замечает Штелин, — внутренне радовался, видя в сыне такую преобладающую склонность к военному делу, и, вероятно, представлял себе второго Карла XII...» Немалую роль, согласно Штели- ну, в развитии наклонностей Петра Федоровича сыграло «его общение с тупоголовыми его товарищами», также занимавшимися военным делом73. Штелин сообщает любопытную подробность: вскоре по прибытии Петра Федоровича в Россию голштинцам было строго запрещено без приглашения въезжать в Россию74. Вероятно, Елизавете Петровне стали известны «тупоголовые его товарищи», которые ничего хорошего не могли дать русскому великому князю.
Но справиться с наклонностями Петра Федоровича, которые были заложены с самого раннего детства, было весьма трудно. Они переехали вместе с принцем в Россию. В подтверждение сказанному приведем воспоминания Екатерины из третьего варианта Записок. «В своих внутренних покоях, — писала императрица, — великий князь в ту пору только и занимался тем, что устраивал военные учения с кучкой людей, данных ему для комнатных услуг; он то раздавал им чины и отличия, то 'лишал их всего, смотря по тому, как вздумается. Это были настоящие детские игры и постоянное ребячество; вообще он был еще очень ребячлив, хотя ему минуло шестнадцать лет...» (207). Штелин, касаясь происходившего при малом Дворе в 1746 году, рассказывает, что когда двор великого князя летом поселился в Ораниенбауме, то там на лугу была выстроена крепость, кроме того, была устроена рота из придворных кавалеров и других лиц, окружающих великого князя, который стал ее капитаном. Вечером и утром происходила стрельба с вала крепости, подавались сигналы, проводились ежедневное ученье, маршировка, маневры с огнестрельным оружием. По возвращении в Петербург Петр Федорович не оставил эти занятия. «Экзерциции с служителями и пригонка амуниции продолжаются потом, к величайшему неудовольствию императрицы», — записал Штелин75.
В обществе этих «тупоголовых товарищей», несомненно, усилилась склонность Петра Федоровича к вину, которая возникла у него, если верить рассказам Екатерины, весьма рано — с десятилетнего возраста, когда «его приближенные с трудом препятствовали ему напиваться за столом» (204, 206). Екатерина также пишет о плохом действии вина на Петра Федоровича: «У последнего вино вызывало всякого рода судороги, гри- массы и кривлянья, столь же смешные, сколь и неприятные» (164). Если верить Екатерине, великий князь в начале 1750-х годов бывал «очень часто и почти ежедневно пьян» (348). У Петра Федоровича был даже целый винный склад: «громадное количество бутылок вина и крепких настоек» (347). Иногда Петр Федорович в пьяном виде против жены пускал в ход руки: так, он крепко ударил Екатерину, когда она не захотела в постели слушать рассказы о достоинствах принцессы Курляндской (185).
Любовь к выпивке Петр Федорович сохранил, став императором. А.Т. Болотов, адъютант петербургского полицмейстера Корфа, ездивший с ним во дворец, рассказывает, что он и его коллеги были свидетелями различных сцен с участием императора. «Но сие было для нас удовольствием только сначала, — вспоминает Андрей Тимофеевич, — а впоследствии времени скоро дошло до того, что мы желали уже, чтобы таковые разговоры до нашего слуха и не достигали; ибо как редко стали уже мы заставать государя трезвым и в полном уме и разуме, а всего чаще уже до обеда несколько бутылок аглинского пива, до которого он был превеликий охотник, уже опорожнившим, то сие и бывало причиною, что он говаривал такой вздор и такие нескладицы, что при слушании оных обливалось даже сердце кровью от стыда пред иностранными министрами, видящими и слышащими то и, бессомненно, смеющимися внутренно. Истинно, бывало, вся душа так поражается всем тем, что бежал бы неоглядкою от зрелища такового: так больно было все то видеть и слышать»76. Кто жил в 90-х годах XX века в России, знает этот позор! Штелин мало пишет об этой прискорбной слабости великого князя, пытаясь скрыть реальную ситуацию: «Он постоянно пил вино с водою, но когда угощал своих генералов и офицеров, то хотел по-солдатски разделять с ними все, и пил иногда несколько бокалов вина без воды. Но это никогда не проходило ему даром, и на другой день он чувствовал себя дурно и оставался целый день в шлафорке»77.
Как любовь к вину, поселилась в душе Петра Федоровича и любовь к табаку, которого он не любил, но пристрастился к нему из-за своего военного окружения. Штелин фактически обвиняет своего бывшего воспитанника в том, что он завел моду на курение в России: «Так как император привык выкуривать трубку кнастера после обеда и по утру перед кофеем, а при других внешних солдатских приемах любил, чтобы и офицеры курили трубку, то курение табаку, которое считалось гадким при императрице Елизавете и вообще почти неупотребительно между русскими, сделалось теперь общим. Кто не курит табаку, тот почти не считался за хорошего офицера, и куда приглашали императора в гости, там всегда лежали на столах кнастер, трубки и фидибусы. Каждый, в угоду импера-
тору, хотел курить, и иной господин, всю жизнь не куривший табаку (как, например, канцлер граф Воронцов), также брал трубку и курил, или делал вид, что курит с большим удовольствием. Даже дамы, хотя сами не курили, делали вид, что им приятен табачный дым»78.
Любовь к военному приобретала у Петра Федоровича комические черты. После рождения Анны Петр Федорович устроил для Екатерины удивительное представление. «Через несколько времени великий князь, — вспоминает императрица, — вошел в мою комнату, одетый в свой голштинский мундир, в сапогах и шпорах, с шарфом вокруг пояса и с громадной шпагой на боку; он был в полном параде; было около двух с половиною часов утра. Очень удивленная этим одеянием, я спросила его о причине столь изысканного наряда. На это он ответил, что только в нужде узнаются истинные друзья, что в этом одеянии он готов поступать согласно своему долгу, что долг голштинского офицера защищать по присяге герцогский дом против всех своих врагов и так как мне не хорошо, то он поспешил ко мне на помощь. Можно было бы сказать, что он шутит, но вовсе нет: то, что он говорил, было очень серьезно; я легко догадалась, что он пьян, и посоветовала ему идти спать, чтобы, когда императрица придет, она не имела неудовольствия видеть его пьяным и вооруженным с головы до ног, в голштинском мундире, который, как я знала, она ненавидела» (424). Подобные сцены Петр Федорович разыгрывал и по отношению к другим. Так, Екатерина вспоминает, что когда великий князь увлекся Тепловой, то, чтобы принять ее подобающим образом и понравиться этой даме, он наполнил комнату ружьями, гренадерскими шапками, шпагами и перевязями, так что она имела вид уголка арсенала (382, 383). Но не картинами по типу Буше и Фрагонара!
Будучи уже женатым человеком, Петр Федорович продолжал забавляться солдатиками, и притом на брачном ложе! «Милости Крузе в течение этого лета, — вспоминает Екатерина о лете 1747 года, — простирались до того, что она доставляла великому князю столько детских игрушек, сколько ему было угодно; он их любил до безумия, но так как он не посмел бы ими воспользоваться в своей комнате, не подвергаясь расспросам Чоглокова, который входил к нему часто и не преминул бы точнее справиться, как и через кого он их получил без его разрешения, а это не преминуло бы наделать хлопот Крузе, то великий князь был принужден играть в свои куклы лишь в постели. Только что отужинав, он раздевался и приходил в мою комнату ложиться; я вынуждена была делать то же самое, чтобы мои горничные удалились и чтобы можно было запереть двери; тогда Крузе, которая спала рядом с моей комнатой, приносила ему столько кукол и игрушек, что вся постель ими была покрыта. Я им не мешала, но иногда меня "немножко бранили за то, что я не принимала

^
достаточного участия в этой приятной забаве, которая охотно продолжалась с десяти часов до полуночи и до часу» (107, 260, 261). Сообщение Екатерины о военных играх с солдатиками подтверждает и Штелин. «У принца, — пишет он, — были еще другие развлечения и игры с оловянными солдатами, которых он расставлял и командовал ими, с лакеями, с карликом Андреем...»79
О том, что из военного дела Петром Федоровичем было устроено легкомысленное развлечение, которое весьма не нравилось императрице, свидетельствует «Инструкция Бестужева». В ней наставнику великого князя от имени Елизаветы Петровны запрещалось «протаскивание всяких бездельных вещей, а именно: палаток, ружей, барабанов и мундиров и прочее, накрепко и под опасением наказания». Особо в «Инструкции» обращалось внимание на создание военного соединения из слуг и придворных Петра Федоровича. «Яко же Мы, — говорилось там, — едва понять можем, что некоторые из оных продерзость возымели так названной полк в покоях Его Императорского Высочества учредить и себя самих командующими офицерами пред Государем своим, кому они служат, сделать, особливые мундиры с иными офицерскими знаками носить и многие иные непристойности делать, чем Его Императорского Высочества чести и достоинству крайнейгиее предосуждение чинится, военное искусство в шутки превращается, а Его Императорскому Высочеству от столь неискусных людей противные и ложные мнения обо оном вселяются» (курсив наш. — О. И.).
Любовь к «военщине» скрывала, как мы думаем, один из серьезных недостатков Петра Федоровича — трусость. «Он был труслив сердцем и слаб головою», — пишет Екатерина II (105). В сложном положении Петр Федорович приходил в отчаяние. Трусливо повел себя Петр Федорович и в случае с обрушившимся домом, находившимся в имении А.Г. Разумовского — Гостилицы. Услышав о разрушении дома, великий князь бросился бежать, не подумав помочь Екатерине, которая запомнила это на всю жизнь (и внесла во все варианты своих Записок: 123, 265,492). Хорошим примером служит упомянутая выше история с болезнью Елизаветы Петровны и страх по этому поводу Петра Федоровича. Будучи трусливым, Петр Федорович, как правило, становился на сторону сильного, особенно если это касалось ругани его супруги императрицей. «Примите еще во внимание и то, — пишет Екатерина II, — что, когда меня бранили, великий князь от меня отступался и часто также, чтобы подделаться, начинал бранить вместе с ними» (102). Эта особенность характера Петра Федоровича проявилась и в том, что он предал своего старого и любимого камердинера шведа Рунберга. О трусости Петра Федоровича говорит и Штелин. Оказывается, «любитель военщины» боялся выстрелов из ружья!
6 О. Иванов

«Иногда для удовольствия великого князя устраивали маленькую охоту, — вспоминает Штелин. — Он выучился при этом стрелять из ружья и дошел до того, что мог, хотя больше из-за амбиций, чем от удовольствия, застрелить на лету ласточку. Но он всегда чувствовал страх при стрельбе и охоте, особенно когда должен был подходить ближе. Его нельзя было принудить подойти ближе других к медведю[†††††††††††††††††], лежащему на цепи, которому каждый без опасности давал из рук хлеба»80. О трусости Петра Федоровича сообщают и другие свидетели, которые говорили: «Нынешней наш трус-наследник. Вот как намедни ехал он мимо солдатских гвардии слобод верхом на лошади и во время обучения солдат была из ружья стрельба... тогда он той стрельбы испужался и для того он запретил что в то время, когда он проедет не стреляли»81. Штелин пишет, что Петр Федорович боялся грозы.« На словах нисколько не страшился смерти, — замечает он, — но на деле боялся всякой опасности. Часто хвалился, что он ни в каком сражении не останется позади, и что если б его поразила пуля, то он был бы уверен, что она ему назначена»82. С годами названное качество не уменьшилось. Французский посланник Брейтель писал: «Характер императора скорее вспыльчивый, нежели мужественный. Часто он увлекается в споре, но, полагаю, в душе весьма подвержен страхам»83.
Особенно наглядно трусость Петра Федоровича проявилась в заключительные дни его царствования. Штелин, бывший в ту пору рядом с ним, писал о том, что павший духом Петр Федорович попросил у своего лейб- хирурга стального порошка, а после неудачи в Кронштадте ему несколько раз становилось так плохо, что он посылал за священником. Секретарь датского посольства А. Шумахер, хорошо относившийся к Петру III, желавшему начать войну со страной, которую он представлял в России, пишет, что трусость русского императора помешала ему «в нужный момент воспользоваться разнообразными средствами, которые могли бы помочь ему удержаться на престоле или же геройски умереть со шпагой в руке»84. Кстати сказать, об этой шпаге мы находим известие у австрийского посланника Мерси де Арженто. Он пишет, что Петр Федорович вместе со вторым письмом к Екатерине, в котором изъявлял свою покорность ей, «для большей убедительности в своей искренности вручал ей шпагу и все ордена». Далее австрийский посланник сообщает следующую любопытную подробность: «Те, кто видел, как царь возвращался по каналу в Ораниенбаум и приставал к берегу, наблюдали, что когда он шел пешком от начала канала до дворца свыше 2-х верст, или 3000 шагов, то был так огорчен, поражен и робок, что щеки, даже все тело дрожало от страха..»85

А. Шумахер добавляет к этому замечанию и такой примечательный рассказ. После того как Петра Федоровича прогнали от Кронштадта, он в бессильной злости решил отыграться на своих спутниках, а точнее, спутницах. «Вступив на борт галеры, — пишет Шумахер, — император пригрозил бывшим в его свите знатным дамам, а именно канцлерше Воронцовой, супруге гетмана, обер-егермейстерше Нарышкиной, графине Брюс, графине Строгановой и другим, чьи мужья были в городе у императрицы, что он сквитается на них и что ни одна из них не вернется в Петербург живой. Легко представить, какой страх вызвала у дам эта угроза и какой вой и стенанья тут поднялись. Впрочем, император вряд ли выполнил бы свое обещание — оно было дано, скорее всего, просто в дурном расположении духа»86.
Возможно, в этом случае Шумахер был прав — Петр III не стал бы казнить дам. Однако, как многие трусливые люди, Петр Федорович был жесток, причем это касалось не только людей, но и животных. Екатерина II рассказывает, как он мучил собак при их дрессировке: «Слыша раз, как страшно и очень долго визжала какая-то несчастная собака, я открыла дверь спальни, в которой сидела и которая была смежной с той комнатой, где происходила эта сцена, и увидела, что великий князь держит в воздухе за ошейник одну из своих собак, а бывший у него мальчишка, родом калмык, держит ту же собаку, приподняв за хвост. Это был бедный маленький Шарло английской породы, и великий князь бил эту несчастную собачонку толстой ручкой своего кнута; я вступилась за бедное животное, но это только удвоило удары; не будучи в состоянии выносить это зрелище, которое показалось мне жестоким, я удалилась со слезами на глазах к себе в комнату. Вообще слезы и крики вместо того, чтобы внушать жалость великому князю, только сердили его; жалость была чувством тяжелым и даже невыносимым для его души» (280, 281; курсив наш. — О. И.). Штелин также говорит об этих свойствах великого князя, на которые обращала внимание Елизавета Петровна и предупреждала Петра Федоровича «касательно жестокости и нечувствительности к несчастию людей и мучениям животных» (86). Маленький штрих, который сохранила Екатерина II: когда они ехали с Петром Федоровичем в середине декабря из Москвы в Петербург в санях, и она, испытывая сильную зубную боль, просила закрыть сани, чтобы защититься от холодного ветра, великий князь отказал в этом, разрешив немного приспустить занавеску (173, 292).
В « Инструкции» наставнику великого князя, которую тому предполагалось дать прочитать, совершенно ясно указывается на «шалости» Петра Федоровича над прислуживающими за столом слугами — «бедными служителями», которых Петр Федорович преднамеренно обливал и изде- 83

вался над ними другими способами[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] Тут поверишь рассказу Екатерины II о поведении Петра III в день похорон Елизаветы Петровны: «Император в сей день был чрезмерно весел и посреди церемонии сей траурной вделал себе забаву: нарочно отстанет от везущего тела одра, пустив оного вперед сажен тридцать, потом изо всей силы добежит; старшие камергеры, носящие шлееф епанчи его черной, паче же обер-камергер, граф Шереметев, носящий конец епанчи, не могши бежать за ним, принуждены были епанчу пустить, и как ветром ее раздувало, то сие Петру III пуще забавно стало, и он повторял несколько раз сию штуку, от нево вделалось, что я и все, за мною идущие, отстали от гроба, и, наконец, принуждены были послать остановить всю церемонию, дондеже[§§§ отставшие дошли. О непристойном поведении сем произошли многие разговоры не в пользу особе императора, и толки пошли о безрассудных его во многих случаях поступках» (533, 534).
Правда, Петр Федорович признавал изредка недостатки своего поведения. Екатерина, упомянув в мемуарах о достоинствах графа Берни, рассказывает: «Великий князь сам говорил, что с таким человеком возле себя стыдно было бы делать глупости. Прекрасные слова, которых и я никогда не забывала» (300). Состояния раскаяния иногда посещали Петра Федоровича. Так, ударив жену, которая не хотела слушать рассказ великого князя о достоинствах принцессы Бирон, он на следующий день, как пишет Екатерина II, испытывал стыд «за то, что он сделал» (297).
Значительную роль в ухудшении характера Петра Федоровича сыграла изоляция великокняжеской семьи после событий, разыгравшихся в мае 1746 года (о них пойдет речь ниже). Екатерина II писала об этом в первом варианте, касаясь назначения Чоглокова: «Он начал с того, что запретил кому бы то ни было входить в комнату великого князя без его [Чоглокова] позволения, и так как он был самым невежливым и резким человеком на свете, то никто не подвергался тому, чтобы добровольно получить от него отказ. Лишенные таким образом всякого общества, я — уже полтора года, а великий князь — с минуты поступления этого человека, мы усердно занялись: он — музыкой, я — чтением. Я выносила все с мужеством, без унижения и жалоб; великий князь — с большим нетерпением, ссорой, угрозами, и это-то и ожесточило его характер и испортило его совершенно; доведенный до того, чтобы только и видеть и иметь вокруг себя своих камердинеров, он усвоил их речи и нравы» (491).
Если верить Екатерине II, характер Петра Федоровича эволюционировал не в лучшую сторону. «Петр III, — пишет она, — не имел большего врага, чем он сам[******************]; все его действия доходили до пределов безумия. Кроме того, то, что обыкновенно возбуждает жалость у людей, приводило его в гнев. Он забавлялся тем, что бил людей и животных, и не только был нечувствителен к их слезам и крикам, но эти последние вызывали в нем гнев, а когда он был в гневе, он придирался ко всему, что его окружало. Его фавориты были очень несчастны, они не смели поговорить друг с другом, чтобы не возбудить в нем недоверия, а как только это последнее разыгрывалось в нем, он их сек на глазах у всех. Обер-шталмейстер Нарышкин, генерал-лейтенант Мельгунов, тайный советник Волков — были высечены в Ораниенбауме в присутствии дипломатического корпуса и человек до ста мужчин и женщин, которые присутствовали на празднике, который задавала им императрица. Тогдашний английский посланник Кейт сказал графине Брюс: «Знаете, ваш император безумный, и на его месте нельзя делать того, что он делает» (694, 695). Издевательства над фаворитами Петра Федоровича подтверждает и Б.Х. Миних: «Он был вспыльчив и горяч до такой степени, что дурно обращался со своими фаворитами, ему не могли простить его дебоши и то, что он нисколько не щадил ее величество императрицу, которая только одна и могла сделать его царствование счастливым и славным»87. Мардефельд сообщал Фридриху, что Петр Федорович «забавы ради» награждал пощечинами и щелчками камер-юнкера Берхгольца, заведовавшего экспедицией в Голштинской канцелярии88.
С годами жестокость Петра Федоровича не уменьшалась, а, судя по всему, росла. Штелин вспоминал: «Однажды утром, во время одевания, когда ему (Петру III. — О. И.) рапортовали, что полиция открыла в прошлую ночь шайку разбойников на Фонтанке, в деревне Метеловке, он сказал: «Пора опять приняться за виселицу. Это злоупотребление милостью длилось слишком долго и сделало многих несчастными. Дед мой знал это лучше, и, чтоб искоренить все зло в России, должно устроить уголовные суды по его образцу»89. Весьма примечательно, что эту же мысль он высказал, будучи еще великим князем, в присутствии Е.Р. Дашковой.« Вы ребенок, — ответил он, — и не понимаете, что если проявить слабость и не наказывать смертью тех, кто это заслуживает, могут иметь место всякого рода беспорядки и неповиновение... Отсутствие смертной казни вызывает много беспорядков и уничтожает субординацию и дисциплину»90. Поэтому не совсем преувеличенными могут быть слова Екатерины, приписанные на полях книги аббата Денина: «Императрица Екатерина II вступлением на престол спасла империю, себя самое и своего сына от безумца, почти бешеного, который стал бы несомненно таковым, если бы он пролил или увидел бы пролитой хоть каплю крови; в этом не сомневался в то время никто из знавших его, даже из наиболее ему преданных» (695).
В этом отношении примечательно отношение Петра III к секретному арестанту Ивану Антоновичу. Через неделю после восшествия на престол он подписал указ, в котором охранникам предписывалось: «Буде же сверх нашего чаяния кто б отважился арестанта у вас отнять, в таком случае противиться сколько можно и арестанта живого в руки не отдавать»91. Примечателен и первый же ордер, посланный А.И. Шуваловым (по-видимому, согласованный с императором) начальнику охраны, в котором говорилось: «Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по-вашему палкою и плетью»92. Петр III посетил арестанта 22 марта 1762 года. Английский посланник Кейт писал на родину, что император видел Ивана Антоновича и нашел его физически совершенно развитым, но с расстроенными умственными способностями. Петр Федорович приказал послать арестанту новое белье и построить для него дом в крепости (что не было исполнено). Однако подозрительность не оставляла императора, и через два дня после посещения узника последовал именной указ, в котором говорилось: «Арестант после учиненного ему третьего дня посещения легко получить может какие-либо новые мысли и потому новые вранья делать станет. Сего ради повелеваю вам примечание ваше и находящегося с вами офицера Власьева за всеми словами арестанта умножить, и, что услышите или нового приметите, о том со всеми обстоятельствами и немедленно ко мне доносите. Петр...»93 Петр Федорович боялся и полоумного.
Заметим, что рядом с Иваном Антоновичем находился другой арестант — Асаф Батурин, имя которого было хорошо известно Петру Федоровичу. М. Корф в своем исследовании, посвященном истории Брауншвейгской фамилии, писал: «Еще в 1762 году в одном каземате с Иваном Антоновичем содержались какие-то Батурин и Володимеров. Первый из них, как видно по делам Тайной канцелярии, был подпоручик в отставке и в 1753 году составил заговор с целью возмутить рабочих (человек до 50 000) и возвести на престол великого князя Петра Федоровича. Замечательно, что, сделавшись императором, Петр III не только не наградил Батурина, но даже и не освободил его, а, напротив, велел по-прежнему содержать в Шлюссельбургской крепости»94.
С подобной эволюцией характера Петра Федоровича связан и новый — третий план поведения Екатерины. Она хорошо видела, что ни первый и ни второй планы не принесли успеха (великий князь ее ненавидел, а антипатия к ней Елизаветы Петровны «росла с каждым годом») и что тучи над ее головой сгущаются: ходят слухи о том, что, как только императрица умрет, великий князь заточит ее в монастырь (конечно, за измену мужу), а на ее место возведет Елизавету Воронцову (413,454)[††††††††††††††††††]. Драматизм сложившегося положения хорошо передает рассказ Е.Р. Дашковой, сохраненный в английской версии ее мемуаров. «Как только я появилась на глаза императора, он стал говорить со мной о предмете, близком его сердцу и в таких выражениях, что нельзя было больше сомневаться на счет будущего положения Екатерины. Он говорил шепотом, полунамеками, но ясно, что он намерен был лишить ее трона и возвести на ее место Романовну, то есть мою сестру. Таким образом объяснившись со мной, он дал мне несколько полезных уроков. «Если вы, дружок мой, — сказал Петр III, — послушаетесь моего совета, то дорожите нами несколько побольше; придет время, когда вы раскаетесь за всякое невнимание, показанное вашей сестре; поверьте мне, я говорю ради вашей же пользы; вы не иначе можете устроить вашу карьеру в свете, как изучая желания и стараясь снискать расположение и покровительство ее»95. Все это, конечно, быстро стало известно Екатерине. И она стала задумываться над новой стратегией поведения — новым планом: «Я с тех пор увидала, что на мой выбор представлялись три дороги одинаково трудные: во-первых, делить участь Его Императорского Высочества, как она может сложиться; во-вторых, подвергаться ежечасно тому, что ему угодно будет затеять за или против меня; в-третьих, избрать путь, независимый от всяких событий. Но, говоря яснее, дело шло о том, чтобы погибнуть с ним или через него или же спасать себя, детей и, может быть, государство от той гибели, опасность которой заставляли предвидеть все нравственные и физические качества этого государя» (423; курсив наш. — О. И.)[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡].
Вернемся к личности Петра Федоровича. Великий князь был весьма обидчив и часто, как говорит Екатерина II, «дулся по пустякам» (148). Особенно его раздражали проигрыши Екатерине в карты. Императрица рассказывает: «От скуки великий князь стал играть со мной вдвоем каждый день после обеда в ломбер; когда я выигрывала, он сердился, а когда проигрывала, требовал, чтобы ему было уплачено немедленно; у меня не было ни гроша, за неимением денег он принимался играть со мной вдвоем в азартные игры. Помню, что однажды его ночной колпак служил нам маркой в десять тысяч рублей; но когда в конце игры он проигрывал, то приходил в ярость и был способен дуться в течение нескольких дней; эта игра ни с какой стороны не была мне по душе» (269). Кстати сказать, судя по сохранившимся документам, Петр Федорович проигрывал в карты достаточно много — сотни и тысячи рублей. Его партнерами во второй половине 40-х годов бывали: прусский и шведский посланники, граф П.Б. Шереметев, князь М.А. Белосельский, князь А.М. Голицын, барон Сивере и другие96. Его письмо к И.И. Шувалову,Герцен опубликовал в Приложении к Запискам Екатерины II, в нем Петр Федорович благодарил последнего за содействие в получении от Елизаветы Петровны «десяти тысяч червонцев для уплаты моего карточного долга» (ГИ, 265). Екатерина сообщает, что хотя великий князь «очень был мотоват на все прихоти, но жалел денег на все, что меня касалось, и вообще не был щедрым» (321).
Красноречивым подтверждением сказанного выше является документально зафиксированный факт, как Петр III буквально ограбил великого князя Павла Петровича. Согласно указу императрицы Елизаветы Петровны от 20 сентября 1754 года, родившемуся великому князю Павлу Петровичу повелевалось ежегодно отпускать «из доходов государственных» по 30 000 рублей, которые должны были храниться в Кабинете Ее Императорского Величества97. Эти деньги, ежегодно поступавшие с 1755 по 1759 год, содержались в особых, специально для этого сделанных бочках, вмещавших по 3000 рублей98. Со временем набралось 150 000 рублей, из которых было истрачено 30 000 рублей99. 4 января 1762 года последовал указ Петра Федоровича хранителю этой казны, в котором говорилось: «Штатскому действительному советнику господину Шлаттеру. Его Императорское Величество всемилостивейший Государь высочайше указать соизволил хранящиеся под ведомством вашим для благоверного Государя цесаревича и великого князя Павла Петровича сто двадцать тысяч рублев взнесть немедленно в комнату Его Императорского Величества»100. Что и было немедленно сделано. На что пошли эти деньги, из дела неизвестно. Но уж конечно, Павел Петрович их больше не увидел.
Все сказанное совпадает с другими сообщениями об отношении Петра Федоровича к Павлу Петровичу. Княгиня Дашкова писала: «К великому князю Павлу Петр III выказывал полное равнодушие. Он никогда с ним не виделся»101. Обычно взаимоотношения упомянутых лиц характеризуют как теплые, используя следующее замечание Штелина: «Навещает великого князя Павла Петровича, целует его и говорит: «Из него со временем выйдет хороший малый. Пусть пока он останется под прежним своим надзором, но я скоро сделаю другое распоряжение и постараюсь, чтобы он получил другое, лучшее воспитание (военное), вместо женского»102. Весьма неопределенно звучит слово «навещает». Княгиня Дашкова пишет о единичном случае, связанном с экзаменом у великого князя. Она рассказывает, что Н.И. Панин, воспитатель Павла Петровича, добился через Салдерна, чтобы принц Голштейн-Готторпский и принц Голштинский уговорили императора присутствовать на экзамене, который устраивался великому князю. «Все равно, я в этом ничего не понимаю», — будто бы сказал Петр III, а по окончании экзамена он громко заявил родственникам: «Право, думаю, этот плут знает больше нас с вами». Петр Федорович хотел наградить наследника чином гвардейского унтер-офицера, но Панину с трудом удалось отклонить эту честь под предлогом, что великий князь вообразит себя взрослым, станет кичиться чином, а это отвлечет его от занятий. «Петр III чистосердечно поверил доводам воспитателя, — пишет Дашкова, — не догадываясь, что Панин над ним смеется»103. Знали о прохладном отношении Петра Федоровича к Павлу и иностранные дипломаты. Австрийский дипломат граф Мерси де Арженто в зашифрованной депеше своему министерству сообщал 1 февраля 1762 года, что император со дня своего вступления на престол не обращал никакого внимания на Павла Петровича и даже более — «всегда обнаруживал всем заметное презрительное нерасположение»104. К. Рюльер, французский дипломат и автор известной «Истории и анекдотов революции в России в 1762 году», пишет, что Петр III «почти отвергал своего сына, не признавая его своим наследником»105.
Как человек, у которого, как говорят, не было царя в голове, Петр Федорович впадал в противоречия с самим собой. С одной стороны, Петр Федорович был чрезвычайно болтлив, а с другой — скрытен и подозрителен[§§§§ . Екатерина пишет: «Он был очень скрытен, когда, по его мнению, это было нужно, и вместе с тем чрезвычайно болтлив, до того, что если он брался смолчать на словах, то можно было быть уверенным, что он выдаст это жестом, выражением лица, видом или косвенно» (104,105)[*******************]. Особенно много откровенничал Петр Федорович, будучи выпивши. Екатерина писала: «Он не молчалив был, и конечно, те, кои бы захотели его остерегать в том



или другом из верности к нему, были бы жертвою его нескромности, коя наипаче тогда опасна была, когда он из-за стола вставал, по пословице русской: у п[ьяного] н[а] я[зыке], что у т[резвого] н[а] у[ме]» (536).
О том же недостатке пишет и Штелин: «Употреблены были все возможные средства научить его скромности, например, доверяли ему какую-нибудь тайну и потом подсылали людей ее выпытывать»[†††††††††††††††††††]106. Более того, бывший наставник великого князя утверждает, что именно болтливость Петра Федоровича привела к тому, что в обществе узнали о его замысле уничтожить гвардейские полки107. Екатерина подтверждает это: «он не скрывал почти ни одного из своих проектов» (505). Проекты же у Петра III были, если верить Екатерине и другим источникам, немалые: переменить веру, развестись с женой (ее заточить в монастырь) и жениться на Елизавете Воронцовой, объявить великого князя Павла Петровича сыном С. Салтыкова и назначить своим наследником Ивана Антоновича (504, 520, 562)108. Он не молчал даже в Ропше, грозя своей охране, что еще будет царствовать.
<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме «Принц-воин»:

  1. «Принц-любовник»
  2. «Принц — нереализовавшийся гений»
  3. солдат и воин
  4. КАРЛ ВОИН
  5. ВОИН ТАКСИОТ
  6. ЗАВЕРШЕНИЕ ГУСИТСКИХ ВОИН
  7. Концепция Московской битвы и провала фашистской доктрины скоротечных воин
  8. РАЗДЕЛ IX О возможности указать правильный план законодательства; о препятствиях, которые невежество ставит его опубликованию; о том, как невежество осмеивает всякую новую идею и всякое углубленное исследование морали и политики; о том, как оно приписывает человеческому духу непостоянство, несовместимое с длительным существованием хороших законов; о воображаемой опасности, которой (если верить невежеству) должны подвергнуться государства с открытием новой идеи и в особенности истинных принц
  9. Порядок надевания доспехов
  10. Глава 2 ЛИЧНОСТЬ ПЕТРА ФЕДОРОВИЧА-МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ
  11. 36. Будда