<<
>>

Расследование в Москве


Весьма странно, что ни в Кизляре, ни в Астрахани не были допрошены Чернышевы; не было и очных ставок с их обвинителями — Докучаевым и Вергуновым. Фактически дело в Москве в Тайной конторе начинается следующей записью: «Февраля 1 дня сего 755 году оные Вергунов, Докучаев и Чернышевы присланы из Астраханской губернской канцелярии при доношении, при котором сообщены присланные ис Кизлярской камендант- ской канцелярии, да от Тенгинского пехотного полку репорты и объявленного подпоручика Вергунова подписка, да оного же Вергунова и сержанта Докучаева допросные речи и очныя ставки и учиненныя в Астраханской губернской канцелярии того ж полку секунд-маэору Ивану фон Танде- фельду, капитанам Луке Попову, Антону Перлингу, порутчику Антону Дербейсу, прапорщику Гавриле Котову, подлекарю Ивану Богемелю, полковому писарю Василью Быкову допросные речи и помянутого Докучаева своеручная записка» (л. 2). Но в Москву свидетели не прибыли. Поэтому предстояло провести большую работу расследования, ограничиваясь только обвинителями и обвиняемыми.
Дело началось с того, что следователи пытались выяснить, когда и что говорили Чернышевы. Вергунов показал, что в 1753 году (не помня месяца) был он у бригадира фон Фрауендорфа в доме, «так запросто», кроме того, там находились майор фон Тандефельд, капитан Антон Перлинг, поручик Антон же Дербейс и братья Чернышевы. «И в то время в полдни из оных Алексей Чернышев, — показывал Вергунов, — стоя в передней горнице в переднем углу под окном, означенному фон Тандефельту говорил слова такие: мы де, а кто имянно не выговорил, были у Его Императорскаго Высочества Государя великого князя в великой милости, так что Его Высочество изволил нас называть фаворитами» (л. 5 об.). Вергунов утверждал, что все названные лица слышали слова Алексея Чернышева. «И после того, — сказано в протоколе, — был он, Вергунов, для нужд своих в Москве. А будучи в Москве об означенном на помянутого Алексея Чернышева не доносил он простотою своею...» В очной ставке с Алексеем Чернышевым Вергунов подтверждал свое показание. А вот допрошенный А. Чернышев «в говорении показанных оным Вергуновым слов не винился» и ссылался на тех же лиц; не подействовала на него и очная ставка с Вергуновым. Аналогично вел себя и Петр Чернышев: «в роспросе и в очной со оным Вергуно- вым ставке показал то же, что и оной брат ево Алексей выше сего объявил» (л. 7-8 об.).
Вергунов конкретизировал обвинения против Чернышевых, сказав, что 29 июня 1754 года «...в прошлом 754-м году июня 29 дня («в высокоторжественный день тезоименитства Его Императорскаго Высочества Государя великого князя Петра Федоровича») Алексей Чернышев в доме бригадира фон Фрауендорфа говорил тому фон Тандефельду слова такие: «На нас теперва толко желез нет и мы люди невеликия, а которыя теперво великия, тем впред будут головы отрублены». Но почему Чернышев это говорил, Вергунов не знал. В свидетели верности своего показания он приводил майора фон Тандефельда. На неприятный вопрос, который, естественно, возникал у следователей о том, почему Вергунов молчал о подобных словах, он указывал на свою болезнь. Алексей Чернышев вновь отрицал, что говорил подобные слова, ссылаясь при этом на того же далекого майора фон Тандефельда (л. 8—8 об.). Далее Вергунов повторил свой рассказ о том, что произошло 11 октября 1754 года на свадьбе адъютанта Максима Шелагина, куда он прибыл со своею женой — Анной Дмитриевной.
Чернышевы, все отрицавшие, объясняя последний рассказ Вергунова, дали иную версию произошедшего: Вергунов, «будучи в светлице, где тон- цованье было», говорил: «Солдатские дети тонцуют, а штапским детям места нет», но кому они предназначались, А.
Чернышев не знал. Отрицали Чернышевы и слова прапорщика Котова. Правда, Алексей признал, что, будучи в другой комнате, говорил Вергунову: «Напрасно ево, Алексея, он, Вергунов, обижает; хотя он и солдатской сын, да уже дослужился афи- церства; к тому ж он, Алексей, чином постарее ево, Вергунова» (л. 12—12 об.). Следователи зацепили важное противоречие в показаниях Чернышевых, которые те явно желали снять. Но существовало показание Котова, данное им в Астрахани. Так что Вергунов был, скорее всего, прав, что потом и отметил указ по этому делу. Да и по тогдашнему положению Чернышевых такие слова были вполне возможны. После рождения Павла Петровича (20 сентября 1754 года) они, вероятно, надеялись на скорую амнистию.
После Вергунова начались допросы Докучаева. Говоря об эпизоде на свадьбе полкового адъютанта, Докучаев заявил, что того не видел, поскольку был в другой комнате и только от Вергунова услышал, что Чернышевы его обижают. Однако он подтвердил сказанные Чернышевыми слова о своей фамилии, добавив при этом существенный штрих: «А брат оного Алексея, Петр Чернышев, стоя ж подле того брата своего, потакая тому брату своему, Алексею, говорил: {...} это правда, не Алексей, так Петр, а не Петр, так Андрей» (л. 13 об.). Подтвердил Докучаев и слова Котова.

alt="" />


































alt="" />


М. Рейхель




Ю.Ф. Самарин




Н.А. Тучкова-Огарева












06 упоминавшейся выше его размолвке с Чернышевыми Докучаев сообщил следующие любопытные сведения: когда Чернышевы стали с Докучаевым браниться, то Алексей, подойдя к нему и взяв его «за мундирной обшлаг», сказал: «Видишь ли ты, что на тебе три позумента». На что Докучаев будто бы ответил: «Я вижу». Алексей тогда спросил его: «Знаешь ты, от ково эти позументы получил?» Докучаев произнес: «Я те позументы получил по своей службе вначале от Бога и от Всемилостивейшей Государыни, и по усмотрению своих командиров». На что Алексей Чернышев якобы сказал: «Ты эти позументы от нас получил» (л. 13 об. — 14). Докучаев утверждал, что свидетелями этого (похоже, пьяного) разговора были капитан Попов, прапорщик Котов и Вергунов. Что значили эти слова, непонятно. Но просто так их выдумать Докучаев, скорее всего, не мог. Кроме этого, Докучаев сообщил следующую любопытную подробность. Оказывается, что на другой день, то есть 12 октября, он пошел к майору Тандефельду и сообщил о том, что произошло на свадьбе у Шелагина (о словах Чернышевых о своей фамилии). На что тот будто бы сказал: «Что делать, коли им, Чернышевым, такая фортуна от брегадира фон Фрауендорфа есть» (л. 14). Такой ответ не удовлетворил Докучаева, и, если верить его показаниям, он отправился кизлярскому коменданту, которому сообщил о своем визите к майору и сказанных там словах (л. 14—14 об.).
Тем временем «воздух» Тайной канцелярии начал сказываться на показаниях Вергунова: кое-что он начал лучше припоминать, а кое-что, напротив, забывать. Вполне возможно, что в этом сыграла роль и его сестра, о которой пойдет еще речь ниже. Так, он заявил, что на свадьбе Шелагина Алексей Чернышев слов о том, что их фамилия «теперь скрыта, а впред будет великая и высокая», не говорил, «а сперва о том показал он, Вергунов, забвением ошибкою». Подобная ссылка на «ошибку» повторялась им несколько раз, к чему присоединилась ссылка на пьянство. О предмете ссоры Докучаева с Чернышевыми Вергунов также якобы не знал, поскольку, по его словам, «услыша тое брань, вышел вон» (л. 14 об. — 15). Рассказал Вергунов и о визите к нему 11 ноября 1754 года Докучаева, «когда он был болен животом», упрекнувшего его в том, что он не доносит на Чернышевых. Вергунов вспомнил, что Докучаев прибавил ему новую информацию о «фаворитах», о «малых и больших», об «отрублении голов», об отношении великой княгини, но тут же заметил: «А сам он, Вергунов, тех слов от Чернышевых не слыхал, а слышал те слова от оного Докучаева» (л. 16).
Тут начались разногласия между Докучаевым и Вергуновым. Сержант утверждал, что слов — «Его Высочество изволил их, Чернышевых, называть приятелями» — он не говорил. Не говорил Докучаев Вергунову и других слов — «однако хотя они, Чернышевы, малы, а которые ныне велики впред головы отрублены, а они, Чернышевы, будут знатны и высоки». Более того, Докучаев заявил, что «тех слов от оных Чернышевых он, Докучаев, не слыхал. А для чего оной Вергунов о том на него, Докучаева, показывает, того он, Докучаев, не знает». Оказывается, все наоброт: это все именно Вергунов рассказывал Докучаеву! И притом он слышал эти слова от самих Чернышевых (л. 16 об.). Правда, в одном показании обвинители Чернышевых не расходились, что и отметил протоколист: «А в говорении им, Докучаевым, оному Вергунову про Чернышевых о подарках великою княгинею слов и что о их Чернышевых несчастий великая княгиня веема плакала, показал оной Докучаев то ж, что и оной Вергунов выше сего объявил» (л. 16 об.).
На очередной очной ставке Вергунова с Докучаевым первый себя поправил и заявил, что слова великого князя о фаворитах и приятелях, о малых и больших, а также об отрубленных головах Докучаев ему не говорил, а их произнес сам Вергунов, поскольку слыхал их 29 июня 1754 года в доме бригадира фон Фрауендорфа, когда Алексей Чернышев говорил с майором фон Тандефельдом. А приписал эти слова он Докучаеву потому, что, «думав собою», вывел их из сказанных Докучаевым слов о том, что великий князь называл Чернышевых фаворитами, а великая княгиня так жаловала., (л. 17—17 об.). Это «думав собою» великолепно!
Особое внимание следователи в Тайной конторе уделили рассказу Докучаева о поездке Вергунова в Москву и бывшему там у него разговору с сестрой — Авдотьей Вергуновой, а также будто бы посланной записке, написанной в Кизляре Вергуновым и взятой Докучаевым. Тут опять были устроены очные ставки. Поначалу стороны упорствовали и стояли на своем. Вергунов в сказанных им будто бы Докучаеву о его сестре словах не признался, а произнес, если верить протоколу, весьма странную фразу, что он Докучаеву «толко говорил, что ему приказано, то он и нашол», но Докучаев «утверждался на прежнем своем показании». Тогда Вергунов решил рассказать о своем визите в Москву более подробно: во время пребывания в Москве сестра его спросила «С кем ты в Кизляре компанию имеешь»? И он сказал: «Я имею компанию Тенгинского полку с афицерами, в том числе упомянул он имена помянутых Чернышевых». Тогда сестра спросила: «Каково они, Чернышевы, живут?» И Вергунов будто бы ответил: «Живут они хорошо, толко горды». И более никаких разговоров не было. Когда же Вергунов приехал из Москвы в Кизляр, то Докучаев спрашивал его: «Видел ли ты сестру свою и при дворе ль она Ея Императорскаго Величества нахо- дитца?» На что Вергунов «с простоты своей» Докучаеву отвечал: «Я сестру свою видел, и оная по-прежнему в милости Ея Императорскаго Величества находится в камер-юнферской должности и каждую неделю изо дворца присылают за нею кареты в мылню». Других же разговоров по этому поводу не было. Особенно категорически отрицал он поручение — «о помянутых Чернышевых и о других о ком надлежит о чем наведыватца», якобы данное ему сестрой (л. 18,19). Нельзя совершенно исключить, что подобное поручение действительно было дано Вергунову, а он о нем выболтал Докучаеву и потом сильно испугался, поскольку раскрытие подобной тайны грозило для него и для его сестры большими неприятностями. Нет ничего странного, если бы Елизавета Петровна на рассказ Авдотьи в «мыльне» посоветовала «примечать слова» разговорчивых Чернышевых, которые много знали о жизни дворов — большого и малого, что и подтвердилось, как будет видно ниже, в ходе проводимого следствия.
Вероятно, и Докучаев понял, что о таких вещах не стоило говорить. После того, что заявил Вергунов, он пошел на попятную. Фактически он подтвердил все, что рассказал Вергунов (л. 19—19 об.). Из показания Докучаева исчезли еще и весьма правдоподобные слова Авдотьи Вергуновой с оценкой Чернышевых (тем более что именно ее вместе с Румянцевой обвиняли они в своем удалении):« Им бы не в таком честном месте быть, а тому достойны, чтоб они свет не видали». К сожалению, лист дела с объяснением Докучаева сильно испорчен. Можно предположить, что Докучаев перед бригадиром Фрауендорфом сгущал политические краски, чтобы тот его не оставил в Кизляре. Поэтому он и заявил Фрауендорфу, что ему «о том ево, Докучаева, спрашивать и о тех словах тому брегадиру ведать не надлежит, и чтоб оной брегадир более о том ево не выспрашивал...» (л. 20). Насчет того, что бригадиру не следовало его допрашивать и вдаваться в детали доноса, как это следует из указа «О первых двух пунктах», Докучаев был прав. Он поступил аналогичным образом и относительно записки, написанной рукой Вергунова, которую он якобы отослал в Иностранную коллегию. В Москве он признался, что никакой записки он «к секретарям» не посылал, а в Кизляре в допросе показал, чтоб фон Фрауендорф более о той записке его не спрашивал (л. 20). Докучаев действительно представил в Тайной конторе эту записку (л. 20 об.).
В Тайной конторе приступили к ее изучению. Прежде всего, следователи обратили внимание на утверждение Докучаева о том, что Чернышевы в 1753 году неоднократно как в доме бригадира фон Фрауендорфа, так и майора фон Тандефельда при свидетелях заявляли, что «княгиня так жаловала, что скрытно их Чернышевых дарила, ис которых подарков имеют они часы и шпаги». Чернышевы на это подтвержденное и другими свидетелями показание не могли уже отвечать простым отрицанием. Вот что они показали: «А в бытность их, Алексея и Петра, при дворе Ея Императорскаго Величества от Ея Императорскаго Высочества государыни великой княгини им, Алексею и Петру, шпаги с серебряными эфесами, да ему, Алексею, часы пожалованы были, и там в компаниях, а где не упомнит, они Алексей и Петр, в разговорах запросто, похваляя милость Ея Императорскаго Высочества, говаривали и, может быть, оной Докучаев те разговоры и слышал..» (л. 21 об. — 22).
Далее московские следователи коснулись непосредственно причины отставки Чернышевых, затронутой в записке Вергунова. В протоколе записано: «Означенной Докучаев в объявленной записке написал: помянутые Алексей и Петр Чернышевы говорили: токмо чрез шпионство злых баб графини Марьи Румянцевой и Вергуновой донесено Государыне, и за то ныне отдалены в несчастий и о том нашем несчастий великая княгиня веема плакала» (л. 22).
Докучаев был об этом допрошен и показал, что в 1753 году в разных местах (в своих квартирах и в доме фон Фрауендорфа) Чернышевы говорили: «Когда брат их Андрей Чернышев был в великой милости у Его Императорскаго Высочества и пожалован камер-лакеем. И в то время Марья Румянцева, которая при Ея Высочестве государыне великой княгине была гофмейстериною, да Авдотья Вергунова {...} ко оному брату их Андрею и к ним, Алексею и Петру Чернышевым, злобствуя на них, донесли Ее Императорскому Величеству злодейски шпионством (а о чем донесли, о том оные Чернышевы не выговорили). И за то они, Чернышевы, одалены в несчастий, и о том несчастий великая княгиня веема плакала» (л. 22—22 об.). Любопытно, что в Записках Екатерины II о А. Вергуновой нигде не говорится, хотя много раз и отрицательно упоминается М. Румянцева.
Чернышевы и в этом пункте все отрицали. Подобное поведение Чернышевых вывело Докучаева из себя. Он, по-видимому, много слышал разных придворных историй от самих Чернышевых, поскольку даже жил некоторое время в одной квартире с Петром (как это будет рассказано ниже). В протоколе Тайной конторы появилась такая запись: «Когда им, Алексею и Петру и брату их Андрею Чернышевым, от двора объявлен выпуск, тогда призваны были они в Придворную контору и от Дмитрия Андреевича Шепелева объявлено им было указом Ея Императорскаго Величества, чтоб их от двора выпустить и к двору входу не иметь. То тогда брат их Андрей Чернышев Дмитрию Андреевичу сказал: воля Божеская и милостивой Государыни, что изволит зделать. Токмо я не могу утерпеть, чтоб к Его Высочеству не итить и своего подданнейшего за Его Высочества милосердие поклону не принести. И с тем ис конторы они пошли. И пришед, Его Высочеству свое благодарение принесли, и в то время Ея Высочество великая княгиня вышла из другой каморы и, стоя у дверей, изволила, заплакав, Его Высочеству говорить: эх Ваше Высочество, как Вы Бога не боитесь, что всех их бедных нескромная Ваша милость погружает. И на то Его Высочество изволил сказать: ну што, они афицеры будут...» (л. 23—23 об.). Детали, кото-



рые сообщил тут Докучаев, по-видимому, вполне достоверные и подтверждаются Записками Екатерины II. Но Чернышевы все это отвергли; Докучаев же в очной ставке с ними настаивал на истинности своих показаний (л. 23 об. - 24).
Докучаев между тем припоминал новые подробности. Так, он сообщил, что в 1753 году Петр Чернышев, будучи в доме бригадира Фрауен- дорфа в комнате его жены Елисаветы при многих свидетелях, заявил: «Когда он, Петр, был при доме Ея Императорскаго Величества и тогда Ее Императорское Величество изволила ево, Петра, нызывать любезной мой Чернышев» (л. 24 об.). «Да в том же 753-м году по осени, — прибавлял Докучаев, — оной же Петр Чернышев, будучи в доме вышеписанного ма- эора фон Тандефельта при означенном порутчике Дербейсе, в разговорах говорил слова такие: в [бытность] ево в доме Ея Императорскаго Величества, когда подневанья {...} ему, Петру, в покоях Государыни у стола за стулом стоять с тарелками, и тогда изволила она, Государыня, назвать ево, Чернышева, любезным» (л. 24 об. — 25). Петр Чернышев все отрицал, хотя эти показания были весьма правдоподобны и не несли за собой ничего криминального. Но, скорее всего, братья решили отрицать все, что только было можно отрицать.
А Докучаев извлекал из памяти все новые и новые подробности, неприятные для Чернышевых, но столь драгоценные для нас. «Во означенном же 753-м году в марте месяце, — рассказывал он, — а в котором числе не упомнит, в бытность ево, Докучаева, у помянутого Петра Чернышева в квартире, оной Петр и брат ево Алексей Чернышевы говорили ему, Докучаеву: вот ныне такая милость от Государыни тем, которые при малом дворе служат — был камердинер при Его Высочестве Евреи- нов (а имени ево не выговорили), а ныне оной Евреинов ис камердинеров написан в Казанской гарнизон в порутчики, о чем мы от него получили писмо» (л. 25—25 об.).
Припомнил Докучаев и о письме Андрея Чернышева. Он рассказывал, что в октябре или ноябре 1754 года Чернышевы в разных местах, «похваляясь», говорили: «Брат наш Андрей Чернышев пишет к нам, чтоб они, Чернышевы, ожидали впред всякого благополучия». Но конкретно ничего не сказали (л. 25 об.). Такое письмо также было весьма вероятно после 20 сентября 1754 года, то есть рождения Павла Петровича. Несомненно, все окружавшие ждали перемен в судьбе братьев; одни боялись и заискивали, надеясь на их протекцию в будущем, а другие завидовали или были раздражены их надменным — «гордым» — поведением. Чернышевы ждали амнистии, но при большом Дворе думали иначе.
Историю с письмами нельзя было скрыть. Поэтому Чернышевы пошли на некоторые пояснения. Они пояснили, что от Тимофея Евреинова «пис- мо к ним, Алексею и Петру, было в такой силе, что оной Евреинов писал к ним, Алексею и Петру, о здоровье своем и о написании ево, Евреинова, в оной Казанской гарнизон порутчиком. А болте того в том писме ничего писано не было». Затронули Чернышевы и письмо от Андрея: «И в том писме оной брат их Андрей писал к ним, Алексею и Петру, что он, Андрей, пожалован капитаном и скороль они, Петр и Алексей, такого ж благополучия дождутся. А болте того ничего в том писме писано не было». Но в этих показаниях оставалась серьезная слабость: их Чернышевы не могли подтвердить документально — предоставив сами письма. Поэтому их объяснение звучит весьма подозрительно: «И оного Евреинова и брата их Андрея писма где имеются и делись или изодраны, того они сказать точно не упомнят». Естественно, Чернышевы отрицали то, что разговаривали об упомянутых письмах с Докучаевым (л. 26—26 об.).
Кроме всего этого, Вергунов и Докучаев припомнили случаи корыстного поведения братьев. Так, первый рассказал, что Алексей Чернышев в бытность свою в Тенгинском полку казначеем «утратил многое число казенных мундирных и амуничных вегцей». Но, как заметил Вергунов, «со оного Чернышева тех вещей не взыскано и то взыскание упущено» (л. 39 об.). Алексей Чернышев все отрицал. Докучаев рассказал подобную историю о другом брате. Будто бы Петр Чернышев в 1753 году был в Кизляре в таможне «у разных казенных зборов» и «похитил денежную казну» (правда, не указав величину суммы); на него был сделан донос, в результате которого «у маэора фон Тандефельта в квартире» он принес извинение и просил, стоя на коленях, прощения. Но дело из-за болезни Тандефельта не пошло (л. 40—40 об.). Петр Чернышев, как сказано в протоколе следствия, «в роспросе и в очной с тем Докучаевым ставке в том не винился».
Но тут что-то опять произошло с Вергуновым: он начал «признаваться» — «виниться», противореча показаниям не только своим, но и тем, которые дали другие офицеры в Астрахани. Он показал, что в 1753 году в доме бригадира фон Фрауендорфа Чернышевы «слов таких — «мы были у Его Им- ператорскаго Высочества в великой милости, так что Его Высочество изволил нас называть фоваритами» — не говаривал. А сперва в Тайной конторе в роспросе и в очной со оным Алексеем Чернышевым ставке об оном на того Алексея показал он, Вергунов, от себя напрасно, по злобе такой, что оной Алексей и брат ево Петр, будучи в Кизляре в разных компаниях ево, Вергунова, обижали, а имянно, что они над ним, когда он, Вергунов, бывал под шумством, смеивались и называли ево, Вергунова, скоморохом, а для чего не знает». Оказывается, что при нем офицеры, указывая на Чернышевых, говорили: «Вот фовариты». Из-за этого будто бы Вергунов и придумал, что «бутто Его Императорское Высочество изволил их называть фоварита- ми и показал...» (л. 46—46 об.). Понимая подозрительность такого поворота, следователи потребовали, чтобы Вергунов особо подтвердил чистосердечность этих показаний. Так в протоколе появилась запись: «А в том с Ва- сильем Докучаевым и ни с кем никакова согласия у него не было и злобы на оных фон Тандефельта, Перлинга и Дербейса на за что он, Вергунов, не имел и научения ему, Вергунову, чтоб их в свидетельство напрасно показывать, от помянутого Докучаева и от других ни от кого не было» (л. 46 а).
А «признания» Вергунова шли дальше, в явной попытке устранить политическую составляющую прошлых признаний. Теперь он уже отрицал, что А. Чернышев говорил: «На нас теперва толко желез нет, и мы люди не- великия, а которыя теперво великия, тем впред будут головы отрублены» (л. 46 а об.). И опять в протоколе шла оговорка: «А о тех словах на оного Алексея Чернышева показал он, Вергунов, за вышепоказанную злобу...» (л. 46 об. — 47). Чувствуя, что «злоба» как важный аргумент не совсем достаточна и не все объясняет, Вергунов прибегнул опять еще и к «пьянству», объясняя отказ от слов, будто бы произнесенных Чернышевыми: «они просто себя салдатскими детми показывают, а они подлинно не салдат- ские дети, а их фамилия скрыта, и она впред ясна окажетца и будет знатна и высока». Правда, Вергунов вспоминал («толко в память ему приходит»), что прапорщик Котов сказал Алексею Чернышеву: «Так нынешняя ваша фамилия фалшивая». «А х каким разговорам оной Котов те слова тому Алексею Чернышеву говорил, того он, Вергунов потому же за означенным пьянством сказать не упомнит» (л. 47—47 об.). Свои новые показания Вергунов завершил так: «И ныне об означенном о всем показывает он, Вергунов, сущую правду, как ему явитца на Страшном Суде Христове, а не по скупу и не по засылке о том от оного Алексея Чернышева он, Вергунов, зговаривается. А в протчем во всем утверждается он, Вергунов, на вышеобъявленном прежнем своем показании» (л. 47 об. — 48). Скорее всего, кто-то подействовал на Вергунова в нужном для властей и Чернышевых направлении.
Московские следователи встали в тупик, обусловленный еще и тем, что в деле значилась такая фигура, как кизлярский комендант. Так это было или не так, но в Петербург в Тайную канцелярию ушло «доношение», в котором говорилось о посылке туда «Экстракта» дела Вергунова, Докучаева и братьев Чернышевых и сообщалось: «А [мнения] по тому Экстракту не положено для того, что оные Вергунов, Докучаев и кроме оных Чернышевых показывают брегадира и кизляского коменданта фон Фрауендор- фа на жену Елисавету Логинову дочь о произнесении ею некоторых важных слов, которые будто бы та Елисавета слышала от поручика Дербенса и о сочинении оным Докучаевым о том рукою ево, Докучаева, записки и о переписке оной записки тем Докучаевым при помянутом Вергунове по

              Ьamp;ъ
прозбе объявленного брегадира фон Фрауендорфа вновь со исключением помянутых брегадиршиных слов, и о протчем, как о том по Экстракту явствует, именно о чем хотя следовать и надлежит, но Тайная контора, не доложась Тайной канцелярии, сама собою в то следствие вступить не без- сумнительна, чего от Тайной канцелярии Тайная контора благопочтенно и требует о том о всем повелительного Ея Императорскаго Величества указу» (л. 1 — 1 об.).
20 марта из Петербурга в Москву ушел указ, подписанный графом А.И. Шуваловым. В нем говорилось: «Указ Ея Императорскаго Величества самодержицы всероссийской ис Канцелярии тайных розыскных дел оной Канцелярии конторе: по получении сего Ея Императорскаго Величества указу содержащихся в Тайной конторе Тенгинского пехотного полку подпорутчика Михайлу Вергунова, сержанта Василья Докучаева прислать в Тайную канцелярию за обыкновенным крепким караулом на почтовых подводах* в самой скорости; и содержания оных Вергунова и Докучаева в пути дать камвойным ис Тайной канцелярии надлежащую инструкцию и Тайной канцелярии конторе учинит о том по сему Ея Императорскаго Величества указу» (л. 49). Обращает на себя внимание, что в Тайной канцелярии решили вызвать только обвинителей, оставя Чернышевых в Москве. 27 марта Вергунов и Докучаев были отправлены в Тайную канцелярию на пяти почтовых подводах. 
<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме Расследование в Москве:

  1. 15.4 Взаимодействие органов предварительного расследования по раскрытию и расследованию преступлений
  2. ПОРЯДОК действий государственного учреждения города Москвы "Городская служба перемещения транспортных средств" (государственное учреждение ТСПТС") и ГУВД г. Москвы при помещении задержанного транспортного средства на специализированную стоянку, его хранении и выдаче (в ред. постановления Правительства Москвы от30.05.2006 № 347-ПП)
  3. Вы, действительно, хорошо известны в Ленинграде. Почему Ленинград, а не Москва? Или и Москва тоже?
  4. Глава 15. Организация выявления и расследования преступлений
  5. РАЗДЕЛ 82. О РАССЛЕДОВАНИИ СЛУЧАЕВ ВНЕЗАПНОЙ СМЕРТИ1
  6. Расследование
  7. 15.1.1.3 Смешанное предварительное расследование
  8. Порядок расследования несчастных случаев
  9. Расследование в Петербурге
  10. РАССЛЕДОВАНИЕ И УЧЕТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ
  11. РАССЛЕДОВАНИЕ И УЧЕТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ