<<
>>

Расследование в Петербурге


5 мая начались допросы Вергунова и Докучаева в присутствии графа Шувалова. Вергунов заявил, что он остается на данных в Москве показаниях, «о чем показывает он самую сущую правду, как ему явится на Страшном Суде Христове» (л.
53—53 об.). Докучаев был значительно более словоохотлив и поведал петербургским следователям много нового. Прежде всего, он заявил, что «утверждается» во всем, сказанном им ранее, «да сверх того на оных Чернышевых и на других людей еще он, Докучаев, имеет объявить следующее» (для нас весьма интересное): 29 июня 1753 года он в квартире, которую занимал вместе с Петром Чернышевым, поздравлял последнего с тезоименитством Петра Федоровича и говорил Петру: «Что ты так долго для такого праздника спишь?» Чернышев отвечал: «Я проснулся давно, да нешто скушно, как вспомнишь, как мы в этот день быв у Его Высочества веселились». Докучаев на это произнес: «Я чаю в этот день и великий князь изволил веселиться и кого изволит лю-
Выделенные курсивом слова надписаны.
бить, так в этот день жалует». На что Чернышев ответил: «Как мы были во дворце, так Его Высочество не в таких летах еще был; однако не столко веселитца, сколко суров бывает». Докучаев спросил: «Для чево ж Его Высочество суров?» Петр отвечал: «Его Высочеству вот уже дватцать четве- рой год, а ему никакой власти нет, чтоб ково жаловать[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] и не толко какую власть иметь, но и ни до какова присудственного места не слышно, чтоб был допущен; он толко носит в России наследственной титул. А ежели 6 он имел власть, то 6 брат ево Андрей Чернышев уж ныне велик человек был, да и мы оставлены не были и в таком едикуле[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§ не жили».
Тут их разговор прервали; в квартиру пришли «команды означенного Чернышева ундер афицеры и писарь». Одевшись, Докучаев и Чернышев пошли в квартиру к Алексею Чернышеву. Прийдя туда, поздравили его с праздником. Алексей Чернышев сказал: «На этот день к Его Высочеству Государыня изволит присылать с поздравлением Алексея Григорьевича Разумовского». А Петр Чернышев, ходя по покою, говорил: «Его Высочеству приход Алексея Григорьевича, можно видеть и десятилетнему ребенку, что не очень надобен, ибо видно, что Его Высочество тогда суров бывает, когда Разумовский придет к нему»[******************************************************************]. Докучаев спросил Чернышева «За што ж Его Высочество Алексея Григорьевича не жалует?» На что Петр сказал: «Да как Его Высочеству ево и любить, вить ево поступки и фартуну Его Высочество знать изволит. Да я и сам один раз в Царском селе видел: Государыня изволила в прудах ловить на уду, и как рыба стала находить на уду к Государыне, то Алексей Григорьевич подошел к Государыне и очень невежливо отъемом почти уду рвал от Государыни, а Государыня толко изволила смеятца». Докучаев спросил: «Да разве других еще никово тут не было?» Чернышев ответил: «Была тут одна дама, да знатно что Шувалова, она все тут суетитца; да за што и нас всех, кого Его Высочество изволит жаловать, распыряли, что Государыня как изволили признать, что Его Высочество знает все, что делаетца в комнатах у Государыни и бывает суров, так Государыня, проведав это, уже не велела ис комнат Его Высочества на свою половину и в комнаты пускать[††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††], а то



вить мы бывало дневали по переменам то у Государыни, то у великого князя».
На что Алексей Чернышев заметил: «Да вить не однем нам досталось, и всех распыряли, кого жаловали Их Высочества». Петр Чернышев тут сказал: «Это правда; а вот и великая княгиня изволила жаловать ка- мор-юнферу Жукову, так и тое от Ея Высочества отлучили и в Преобра- женск пырнули; да вот и брата Андрея, он правда, что умел служить Его Высочеству и Его Высочество более всех ево жаловал, и он был веема скромен, да толко камор-паж Неелов очень вверчен был и делал великия интриги, так по нем и всем досталось, в том числе и нам». И на то Алексей сказал: «Правда, были и игры верченыя в комнате Его Высочества». На этом разговоры в квартире Алексея Чернышева окончились. И они трое пошли в дом к бригадиру фон Фрауендорфу. В пути Петр Чернышев, возвращаясь к прерванной теме, сказал: «Дай Бог здоровье Сиверсовой теще[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡], которая живет при Государыне, а то бы нам не получить и афиции, так нас обнесли; она Государыне докладывала об них, что не все то правда, что на них Государыне было донесено». Алексей заметил: «Да и правда, хотя брата и отдалили от двора, да толко ему было чем жить, да ево карты погубили, что очен в карты много играл и проигрывал; однако бре- гадир сказывал, что во время бытности ево в Оренбурге, был он у оного брата их, Андрея, и у него много галантереи и живет хорошо вместе с ма- эором иноземцом». На что Петр заметил: «Да зачем та брата Андрея брали возвратно из Оренбурха[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§ под арест и держали в Смолном дворце. Но толко сестра к нам пишет, что слава Богу выпущен по прежнему, и к нам прислала с присланного от брата к ней писма копию, в котором он писал, чтоб взять ево сундук. Да вот как и нас от двора отпустили, то к нам прислали от двора гоф-фурьера, чтоб у них присмотреть, что у них есть, толко у брата уже все было прибрано».
Когда они пришли в дом к бригадиру фон Фрауендорфу, то в прихожей горнице поздравили с тезоименитством Петра Федоровича бригадира, а потом все трое пошли «в спалню» к его жене Елисавете Логиновой дочери. И как пришли «в ту спалню», то сперва они оную бригадиршу поздравили с праздником и целовали у той бригадирши руки. Бригадирша, сидя в стуле, оборотясь к Чернышевым, проговорила: «Я желаю вам, чтоб этот день быть вам при милостивом вашем фаварите». Речь, конечно, шла о Петре Федоровиче. Петр Чернышев на это сказал: «Бог знает, когда мы это благополучие получим; пускай те веселятца, кому ныне фортуна есть». А Алексей заметил:« Правда, бывали прежде против Разумовского и Бестужева и протчих людей, да как пришло время, так как ветром унесло, и как пришла перемена, так и имя разве эхой кто помянет». Петр прибавил: «Это не новое, [а] старое — новый царь и люди новые». Докучаев, выйдя из спальни бригадирши, услышал оттуда голос майора, который будто бы говорил Чернышевым: «Вы тогда будите спесивы и на нас глядеть не будите, как ваше время будет» (л. 54—59).
Кроме того, Докучаев, касаясь отношений Чернышевых к начальству, сказал: «Означенные Чернышевы с показанным брегадиром и брегадир- шею обходились не так, как с командиром, а как бы с совершенными друзьями и бывали у оного брегадира всякой день безвыходно» (л. 162). И добавил, что предупреждал майора Тандефельда об опасных разговорах Чернышевых (в конце июля или начале августа 1753 года): «Подпо- рутчики Чернышевы веема много говорят и касаютца до Государыни и Алексея Григорьевича, а как другой кто об этом сведает и донесет, так будет худо». На что майор ему якобы отвечал: «Как ты на них донесешь; может и подлинно до них великой князь милостив и брегадир брата их знает и смотры принимает. А как великой князь примет престол, так они нас и погубят. Однако коли хочешь, так объяви за собою секрет и покажи, что касаетца до фамилии брегадирской, а нам иноземцам это делать стыдно». Докучаев возражал, говоря, что он (майор) сам все знает, да к тому же фигура не малая — майор, а он, Докучаев, «де человек маленкой; лишь толко я вступлюсь в донос, так меня брегадир погубить может». На том их разговоры будто бы и закончились (л. 162—162 об.).
Следователи Тайной канцелярии, естественно, поинтересовались, почему обо всем этом Докучаев молчал в Тайной конторе, на что он отвечал, что «в Москве в Тайной конторе о вышеписанном о всем в роспросе своем он, Докучаев, не показал для того, что намерение имел он о том объявить самому Его Сиятельству генерал-аншефу и кавалеру графу Александру Ивановичу Шувалову, о чем он ныне Его Сиятельству и объявил» (л. 62). Докучаев при этом клялся, что показал «самую сухцую правду, а ежили сказал что ложно или, ведая о чем, он, Докучаев, утаил, а впред в том от кого изобличен будет он, и за то подвергает он себя смертной казни».
Докучаев порассказал так много всего опасного, что в Тайной канцелярии решили срочно вызвать Чернышевых. 9 мая 1755 года последовал указ, подписанный графом А.И. Шуваловым, в котором повелевалось: поручиков Петра и Алексея Чернышевых «отправить в Санкт Петербург в Тайную канцелярию под крепким караулом на почтовых подводах. Посланным же за ними конвойным в данной инструкции накрепчайше подтвердить, чтоб они, будучи в пути, везли тех Чернышевых веема секретным образом в Санкт Петербург в Тайную канцелярию. Везти им тех арестантов [и] привести в самое ночное время. Тако ж приказать накрепко смотреть того, чтоб они каким образом не учинили над собою какого

повреждения...» (л. 64). Обращает на себя внимание, что, в отличие от обвинителей — Вергунова и Докучаева, — Чернышевых предполагалось везти в Петербург «весьма секретно» и «в самое ночное время».
Во второй половине мая Чернышевых привезли в Петербург (л. 65). Но прошло около трех недель, прежде чем в Тайной канцелярии приступили к их допросам. 10 июня 1755 года в Тайной канцелярии в присутствии А.И. Шувалова состоялся первый допрос Чернышевых по показаниям Докучаева. Петр, подтвердив все, что показал ранее, отрицал почти все, объявленное в последнем показании Докучаева. Он не помнил — «за много прошедшим временем, сказать не упомнит», — чтобы 29 июня 1753 года Докучаев его поздравлял. Отрицал он все разговоры того дня — «не говаривал» (л. 67—67 об.). Петр Чернышев категорически отрицал разговоры о присылке Разумовского с поздравлением; о гневе Петра Федоровича на Разумовского; о рванье уды и т. д. О последнем Петр заметил особо: «Да и говорить ему, Петру, оных слов не с чего, что во время бытности ево, Петра, при дворе и никогда в помянутом Царском селе он, Петр, не бывал и того, что Всемилостивейшая Государыня изволила ловить на уду рыбу, нигде он, Петр, не видывал и ни от кого о том не слыхал». Не упоминал Петр Чернышев и о Жуковой, об Андрее Чернышеве, об интригах Неелова, об играх и верченье (л. 69 об.). При этом младший Чернышев указывал на неточности Докучаева, говоря, что «Неелов был при дворе не камор-пажем, но пажем» (л. 70). Не помнил Петр, ходили ли они к фон Фрауендорфу: «А может буть и ходили, понеже он, Петр, и оной брат ево Алексей с протчими обер афицерами по воскресным и праздничным дням для отдания поклону к тому брегадиру хаживали и с ними иногда хаживал ко оному брегадиру и оной Докучаев...» (л. 70). Не говорил он и о «сиверсовой теще», и о жизни Андрея Чернышева и его письме. Особо Петр Чернышев остановился на письмах. «...И помянутой брат их Андрей Чернышев, — показывал он, — из Оренбурха под арест бран и в Смолном дворце держан был ли, того он, Петр, не знает и ни от кого о том не слыхал; тако ж и сестра их Акулина Матвеева дочь (которая имеетца в Москве в замужестве за парукмакером иноземцом Давыдом Ренголцом) вышеписанной с писма оного брата их Андрея копии к нему, Петру, и к брату ево Алексею не присылывала. Но толко в прошлом 750-м или 751-м году, а подлинно сказать он не упомнит, от оной сестры своей ис Москвы получили он, Петр, и означенной брат ево Алексей во время бытности их в Кизляре одно писмо, в котором она между прочим писала, что помянутой брат их Андрей находитца в полках, а в каких и каким чином, того в том писме не объявлено. А окроме того писма других никаких об оном брате их Андрее писем от означенной сестры своей и от других ни от кого они не получали. А как он, Петр, и оной брат ево

Алексей от двора были выпущены, и тогда и никогда к ним от двора гоф- фурьр, чтоб присмотреть, что у них есть, прислан не был» (л. 71).
Надо заметить, что рассказ о привозе Андрея Чернышева из Оренбурга в «Смольный дворец», по-видимому, легенда. Скорее всего, речь шла о возвращении его из Москвы, о чем говорилось в начале этой главы. Что касается «Смольного дворца» или, точнее, «Смольного двора», то он, как мы уже говорили, фигурирует и в Записках Екатерины II, правда, немного в странной форме. Во втором варианте говорится, что Чернышев «был арестован с пажами великого князя... на так называемом Смольном дворе, в прежней увеселительной лачуге Ее Величества, в ее бытность великой княжной. Я говорю: в лачуге, так как это был скверный деревянный домишко около места, занимаемого теперь Девичьим монастырем» (141). В третьем варианте Записок Екатерина II сообщает, что «Чернышевы были переведены из крепости в дом, принадлежавший императрице и называвшийся «Смольный двор» (274).
В заключение Петр Чернышев решил выдвинуть свое объяснение обвинениям Докучаева: «А о вышеписанном о всем помянутой Докучаев показывает на него, Петра, напрасно, знатно по злобе такой...» Докучаев будто бы украл у Петра Чернышева из подголовка «восем рублев». Правда, Чернышев признался, что Докучаев в тот же день эти деньги и вернул. «И за то он, Петр, того Докучаева из оной квартиры своей сослал, и за оное означенной Докучаев на него Петра имел злобу» (л. 73—73 об.). Как это можно украсть, чтобы в тот же день отдать (по-видимому, добровольно, ибо о противном не говорится), — этого Петр Чернышев не поясняет[*******************************************************************]. Показания младшего брата заканчивались все теми же словами: «Ив сем роспросе сказал он, Петр, самую сущую правду, а ежели сказал что ложно или ведал о чем, Докучаева утаил, а впред в том от кого не есть изобличен он будет, и за то подвергает он себя смертной казни» (л. 73 об.).
В нарушение старшинства допрос Алексея Чернышева состоялся после его брата. Быть может, это простая случайность, но нам кажется, что Петр был сообразительнее своего старшего брата и поэтому его решили по совету заинтересованных в благоприятном исходе дела лиц пустить на допрос первым. Алексей, также как и его брат, подтвердил ранние свои показания. О визите Докучаева с его братом к нему не помнил и все отрицал: присылку с поздравлением Разумовского, слова о суровости Петра Федоровича, вопрос Докучаева о причинах гнева Петра Федоровича, рассказ об ужении рыбы, о «распырянии» и «верчении» и т. д. Допрос А. Чернышева заканчивался словами: «А о вышеписанном о всем помянутой Докучаев показывает на него, Алексея, напрасно, а для чего, того он не знает и ссоры никакой ни за что со оным Докучаевым он, Алексей, не имеет» (л. 79). В соответствии с установленной формой старший Чернышев клялся в истинности своих показаний и говорил о том, что достоин смертной казни, если сообщил неправду[†††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††].
В Тайной канцелярии решили вновь допросить Докучаева и устроили ему с братьями очную ставку «порознь». Но он от своих слов, сказанных ранее, не отказывался и, более того, дополнил их еще некоторыми интереснейшими подробностями. После упомянутых разговоров, произошедших в день тезоименитства Петра Федоровича, Петр Чернышев сказал Докучаеву об Андрее Чернышеве: «Ежели 6 оной брат их Андрей вместе с нами был в Кизляре, то 6 мы свое нещастие в здешнем едикуле забыть могли, потому что оной брат их Андрей очень щастлив и всем людем любим и весел. И он де, Докучаев, того Петра спросил: что означенной брат их Андрей похож ли на вас и как молот. И на то оной Петр ему, Докучаеву, сказал: он повыше ево, Петра, смугловат и сухощав»[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]. И далее Докучаев сообщил весьма любопытный и вполне правдоподобный случай: «Означенной брат их Андрей, будучи при дворе, так щастлив был — когда Государыня изволит спросить: где Его Высочество и кто у Его Высочества, Государыне донесут, что Его Высочество в покоях или в саду, а при нем Андрей Чернышев. И Государыня изволит сказать: так Его Высочество в Чернышева влюбился как в девку. И как оного брата их Андрея Государыня пожаловала в камор-лакеи, так тогда Государыня во угодность Его Высочеству изволила прислать к Его Высочеству Алексея Григорьевича Разумовского с поздравлением, что Андрей Чернышев пожалован в камор-лакеи» (л. 80—80 об.). Милость для камер-лакея просто удивительная; трудно поверить, что ее мог выдумать Докучаев; скорее всего, Чернышевы малость заврались. Что касается упомянутой «любви великого князя к Чернышеву», то возникает мысль о том, не начинала ли бояться ее Елизавета Петровна и из-за этого произошло удаление Чернышева? Примечательно, что в данном показании Докучаев сослался в качестве свидетелей на самих Чернышевых, добавляя каноническую фразу о том, что он своими показаниями «ни для чего не затевает, а показывает самую сущую правду, как ему явитца на Страшном Суде Христове». Петр Чернышев в очной ставке с Докучаевым опять все отрицал; Алексей говорил то же, что и ранее; отрицал все прибавленное Докучаевым, говоря буквально то же, что и Петр (л. 83).
Дело явно зашло в тупик. Кроме того, в Тайной канцелярии, вероятно, стали уже бояться «откровений» Докучаева, которые потребовали бы серьезных разбирательств, а самое главное — разглашений, пусть даже в секретном протоколе. Не особенно верили и подписке о молчании, которую дали Вергунов, Докучаев и Чернышевы. После достаточно продолжительной паузы 11 октября 1755 года в Тайной канцелярии был подготовлен проект указа по рассматриваемому делу. «Логика» этого документа, написанного чрезвычайно хитроумно, ясно показывает, что расследование было приказано закрыть как можно быстрее. Не цитируя весь этот большой документ, обратимся к пунктам, касающимся основных действующих лиц.
Имя Вергунова стоит на первом месте: «1) Хотя означенному Вергуно- ву за то, что он, будучи в Кизляре, [объявил] за собою и за показанными Чернышевыми и маэором фон Тандефельдом и за протчими Ея Император- скаго Величества секрет, которого он кроме Ея Императорскаго Величества объявить никому не должен, и что он же сперва в Тайной конторе показывал якобы о слышанных им от показанных Чернышевых некоторых неприличных к разглашению разговорах (о которых по делу явно), а потом в Тайной конторе сам он, Вергунов, винился и показывал, что он ис тех неприличных к разглашению разговоров некоторых слов от тех Чернышевых не слыхал, жесточайшее наказанье, яко ложновымышленному затевателю кнутом и вечную ссылку учинить и подлежало, но понеже по оному ж делу оказуется, что оной Вергунов в которых словах принес после роспроса повинную и точно показал, что он бутто никаких неприличных слов от Чернышевых не слыхал, а показывал бутто б о том о всем вымысля от себя, а представленные от него, Вергунова, в Кизляре и в Астраханской губернской канцелярии во свидетелство маэор фон Тандефельд, порутчик Дербейс, капитан Попов, прапорщик Котов, на которых и означенные Чернышевы слались, порознь показали, что оне некоторые разглашении от Чернышевых слышали. И тако по оному обстоятелству реченного Вергунова во всем вышеписанном против ево повинки за показанием предписанных свидетелей виновным оставить не возможно, а следственно, ко изысканию самой в том деле истинной, вышеписанных всех свидетелей против сообщенных их показаней ко изобличению предписанных Чернышевых утвердить в Тайной канцелярии, где необходимо следует оным всем свидетелям, яко уже и они сами показатели есть, с Чернышевыми в их запирателстве дать очныя ставки. Но ежели оных всех свидетелей в Тайную канцелярию ис Кизлярской крепости для предписанной надобности забирать, то от того, яко оное место веема отдаленное, в казне Ея Императорскаго Величества последовать может веема немалой и невозвратной убыток, да и по- казанныя люди не бес понесения в пути тягости и огорчения останутся. В разеуждении коих обстоятелств и во убежании напрасного казенного убытка, и дабы показанныя люди не могли претерпеть неповинного огорчения, и что во оном того Вергунова показании далней важности не предусматривается по оному ево, Вергунова, показанию более не следовать, и оного Вергунова за тем, что оное дело к совершенному окончанию еще для предписанных резонов не приведено, а паче для многолетного Ея Императорскаго Величества и высочайшей Ея Императорскаго Величества фамилии здравия от показанного жестокого наказанья и ссылки учинить свободна. А дабы показанная ево вина вовсе без штрафа оставлена не была и чтоб он впред от таковых ложных затевателств имел крепкую осторожность и воздержание, написать ево прапорщиком до выслуги. И для определения ево тем чином в Воронежской гарнизон ис Тайной канцелярии отослать ево в Воронежскую губернскую канцелярию при указе, в котором написать, чтоб как до означенного термина, так и по прошествии оного оттуда ево, Вергунова, ни для каких нужд в Москву и в Санкт Петербург не командировать и не отпускать» (л. 84—89). Итак, за обман Вергунову должно было следовать жестокое наказание. Но он признался сам, что лгал (правда, кто доказал, что его признание было истинным?); к тому же не все оказалось ложью, что подтвердили (несмотря на отрицания Чернышевых) другие свидетели. Однако степень вины Чернышевых (а следовательно, лжи Вергунова) необходимо было доказать, для чего требовались новые очные ставки; тут возникает туманный аргумент о расходах казны и «невинном огорчении» призываемых к следствию (этот аргумент повторяется и в решениях по другим фигурантам дела). Этим подразумевалось, что дело не особенно важное, чтобы на него терять деньги и время. Так, в сущности, и говорит «Указ»: показания Вергунова не имеют серьезного значения — «далней важности». Чтобы сгладить все, приводится последний аргумент о прекращении дела — «многолетнее здравие» императрицы и ее семейства.
Что касается Докучаева, то составитель указа опять затронул вопрос об обвинениях против Чернышевых, которые подтвердили некоторые

сослуживцы; и вновь прозвучал аргумент об отдаленности свидетелей. Что же касалось важных показаний Докучаева об откровениях Чернышевых, то тут составитель указа не видел никаких средств выяснить истину, так как разговоры их велись «наодине». Правда, читавшая протоколы Елизавета Петровна, конечно, могла быстро оценить их ложь или истинность. Против Докучаева нашли другой аргумент — несвоевременность донесения. В цитируемом указе говорилось: «И тако у него, Докучаева, состоит с теми Чернышевыми спор, которой хотя бы ко изысканию истинной рознять не иным чем, как подлежащими розысками и подлежало, но понеже оной Докучаев о том на них, Чернышевых, не доносил веема немалое время, а имянно невступно два года, да и ныне он, Докучаев, в донос об оном вступил не сам собою, но уже по притчи- не объявления показанным Вергуновым за собою и за ним, Докучаевым, секрета, почему и до розысков показанных Чернышевых допустить веема сумнително, ибо естли 6 он, Докучаев, в том своем показании находил себя права, то б ему надлежало на оных Чернышевых донести, не отлагая ни малешаго времени, но он того не учинил». Аргумент, прямо сказать, не совсем сильный: истинность показаний от времени не зависит. Но именно этот аргумент следствие решило обернуть в свою пользу: пристращать арестанта. «А хотя же означенному Докучаеву за долговре- мянной недонос об означенных непристойных словах наказанье учинить и подлежало, — сказано в «Указе», — но понеже чрез то по оному ево показанию никаких противных и непристойных касающихся к важности поступок ни чрез что не открылось, чего ради, а паче для многолетного Ея Императорскаго Величества и высочайшей Ея Императорскаго Величества фамилии здравия от наказания ученить свободна». Подобное определение говорит, кажется, о том, что многое рассказанное Докучаевым со слов Чернышевых было правдой.
Обвиняемые Чернышевы, если верить цитируемому «Указу», легко отделались. «Вышеписанныя Чернышевы, — говорилось там, — хотя в том, о чем на них показанные свидетели в Астраханской губернской канцелярии показали, на которых они и сами ссылку свою учинили, виновными и остались. И хотя ж они за таковыя неприличные разглашении достойны не толко штрафу, но и наказанию, но понеже как выше сего явствует, что оное дело ко окончанию надлежащим образом не приведено, чего ради, а паче многолетного Ея Императорскаго Величества и высочайшей Ея Императорскаго Величества фамилии здравия, их, Чернышевых, дабы и они могли высочайшею Ея Императорскаго Величества матернею милостию ползо- ватся, от наказания учинить свободных. И о том и чтобы они впред о таких и тому подобных непристойных разглашений имели крепкую осторожность и воздержание, объявить им с подпискою».



Согласно цитируемому «Указу», Докучаева решено было послать в Белогородский гарнизон, Вергунова — в Воронежский, а Чернышевых — в Архангелогородский с теми же чинами, в которых они находились до дела. В «Указе» при этом говорилось: «...Ис Тайной канцелярии отправить всех под присмотром при указех, в которых написать, чтоб их ис тех мест, где они находитца будут, дабы от них не могло происходить о вышеобъявленном следующемся в Тайной канцелярии деле разглашения, никуда ни для чего и в Москву, и в Санкт Петербург ни для каких дел не посылать и не отлучать». Примечательно, что по просьбе Докучаева ему было в Тайной канцелярии даже выдано удержанное жалованье (л. 107—107 об.).
В предпоследнем, 8-м пункте «Указа» говорилось: «По посылке показанных Чернышевых, Вергунова и Докучаева в вышеписанныне полки и что оное дело для предписанных в сем определении резонов следствием оставлено, всеподданнейше для высочайшей конфирмации доложить Ее Императорскому Величеству».
Что касается бригадира фон Фрауендорфа, который будто бы «отвращал» Докучаева от доноса на его жену, то в «Указе» говорилось, что «на оном ево показании утвердится без надлежащаго следствия не возможно»; кроме того, опять был помянут «казенный убыток» и все прочий документы. Однако пункт, касавшийся бригадира, заканчивался такими словами: «И об оном, чтоб означенной брегадир высочайшую Ея Импе- раторскаго Величества милость чювствовал, ис Тайной канцелярии послать к нему Ея Императорскаго Величества указ». Так просто огреш- ность фон Фрауендорфа не хотели оставить. В Тайной канцелярии было подготовлено специальное отношение в форме указа к кизлярскому коменданту, в котором между прочим (текст сильно попорчен) говорилось: «Понеже {...} канцелярии Тенгинского пехотного полку сержант Василей Докучаев между протчим показал, что вы, брегадир, отвращали ево, Докучаев, от доносу на жену вашу о говорении при ней порутчиком Антоном Дербейсом некоторых[§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§ продерзких слов (о которых явно в Тайной канцелярии по делу) и по указу Ея Императорскаго Величества и по определению Тайной канцелярии велено означенное оного Докучаева показание для некоторых обстоятельств, а паче для многолетного Ея Императорскаго Величества и высочайшей Ея Императорскаго Величества фамилии здравия следствием оставить чего ради[********************************************************************] и чтоб вы, брегадир, означенную оную высочайшую Ея Императорскаго Величества милость чувствовали ис Тайной канцелярии послан к вам

указ {...}»[††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††††] (л. 118—118 об.). Но что самое интересное: в конце этого текста стоит приписка: «Сей указ не послан по приказу Его Сиятельства генерала и кавалера графа Александра Ивановича Шувалова»[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]. Не послан, но сохранен. Видимо, вокруг него шла какая-то борьба, свидетельствующая о том, что Фрауендорф имел сильных покровителей. Кстати сказать, согласно одному упоминанию в деле, в марте 1756 года он был уже генерал-майором (л. 142).
<< | >>
Источник: Иванов О.А.. Екатерина II и Петр III. История трагического конфликта. 2007

Еще по теме Расследование в Петербурге:

  1. 15.4 Взаимодействие органов предварительного расследования по раскрытию и расследованию преступлений
  2. Глава V Николай I — Державный хозяин Петербурга. — Черты из его жизни. — Холера 1831 года. — Общественная жизнь в Петербурге. — Театры. — /Чуковский, Крылов, Пушкин.
  3. Глава 15. Организация выявления и расследования преступлений
  4. РАЗДЕЛ 82. О РАССЛЕДОВАНИИ СЛУЧАЕВ ВНЕЗАПНОЙ СМЕРТИ1
  5. Расследование
  6. 15.1.1.3 Смешанное предварительное расследование
  7. Порядок расследования несчастных случаев
  8. Расследование в Москве
  9. РАССЛЕДОВАНИЕ И УЧЕТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ
  10. РАССЛЕДОВАНИЕ И УЧЕТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ
  11. ТРАВМАТИЗМ, ЕГО АНАЛИЗ. РАССЛЕДОВАНИЕ И УЧЕТ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ