Традиционные ценностные системы и город

И з большого круга теоретических и методологических проблем, связанных с урбанизацией в развивающихся странах, мы рассмотрим один вопрос. Это вопрос о месте и роли образа города в культуре традиционных аграрных обществ.
В большинстве случаев основной ячейкой этих обществ продолжает оставаться сельская община. Мы опираемся на марксистскую традицию изучения земледельческой общины как «неподвижной» и «обособленной» формы социальной организации1. Соответственно, характеризуя общинную культуру, Маркс подчеркивает ее традиционный, застойный и замкнутый характер. «Сельские общины... ограничивали человеческий разум самыми узкими рамками, накидывая на него... цепи традиционных правил»2. Город выступает как отрицание патриархального деревенского существования. Касаясь роли городов на ранних этапах истории общества, Энгельс пишет: «В их рвах зияет могила родового строя, а их башни достигают уже цивилизации»3. ‘Опубликовано в сб.: Урбанизация и рабочий класс в условиях на- учно-технической революции. Издано Советским Фондом мира. АН СССР. М, 1970. 1 Маркс К. Британское владычество в Индии // К. Маркс и Ф. Энгельс о колониальной системе капитализма. С. 26—27. 2 Там же. 5 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 164- Исходя из того анализа, которому были подвергнуты в марксистской науке экономические и политические связи города и деревни в аграрных обществах, в частности на Востоке, мы в настоящей работе можем обратиться к рассмотрению этих разносторонних взаимоотношений в их отражении в традиционном сознании. Соответственно, необходимо ^учесть, что нам придется иметь дело не с реальным городом современного Востока, а лишь с некоторыми элементами представлений о городской жизни.-Веками складывавшиеся ценностные системы вынуждены сталкиваться со стремительными переменами в период колониального захвата и включения восточных обществ в круговорот общемирового развития. Выяснение роли указанных аспектов в процессе урбанизации в странах «третьего мира» представляется существенным помимо прочего и потому, что известная нам западная литература по соответствующим вопросам4 решает их неудовлетворительно, что мы покажем ниже. В настоящей работе будут сделаны некоторые замечания по поводу взаимоотношений между ценностными системами и процессом урбанизации, а именно о влиянии определенных ценностных представлений на генезис городов и на формирование городской культуры. При этом нас преимущественно будут интересовать эти культурные аспекты урбанизации применительно к обществам развивающихся стран. Роль культуры в процессах изменения вообще и в частности роль ценностей в процессе урбанизации — это вопрос, лежащий на пересечении столь многих социологических проблем, что его можно назвать «вопросом вопросов» для таких отраслей, как социология развития, социология города См., в частности-. Myrdal С. Asian Drama. Vol. 1; Traditions, Values and Socio-economic Development / S. Brabanti, V. Spengler (eds). London, 1961; BreeseJ. Urbanization in Newly Developming Countries. Englewood Cliffs, 1966; Little K. West African Urbanization. Cambridge, 1965; Wert- beim WF. East-West Parallels. The Hague, 1964. и др. Этот вопрос, естественно, привлекал внимание социологов. Тот или иной его аспект фигурирует в представлениях о «сельско-городском континууме», о «народной» и «городской» культурах и также в «типовых переменных». Проблема ценностей занимает существенное место в литературе, посвященной процессам развития стран «третьего мира», в частности процессам урбанизации. Ценности занимают в теоретических построениях относительно урбанизации в развивающихся странах явно ключевое положение. В попытках объяснения этого процесса, в схемах, изображающих историю процесса, его логику, его будущее, ценностям как части культуры принадлежит роль «последней инстанции». Зарубежная литература предлагает в основном две точки зрения на причины урбанизации в развивающихся странах: — Урбанизация навязана обществу извне, привнесена с Запада. Города возникают как следствие политической, промышленной или торговой деятельности колонизаторов. В процессе выполнения подобным образом заданных функций город развивает свою специфическую урбанизированную культуру. Она хотя и неорганична, чужда местному обществу, но, как правило, способна к экспансии в том смысле, что город как средоточие «современного», «западного» образа жизни, как воплощение «западных» ценностей оказывает (отчасти через посредство современных средств коммуникации) разлагающее влияние на традиционную культуру, вызывает миграцию из села. Это так называемый «фактор притяжения». — Аграрное перенаселение, объяснимое различными причинами — колониальной эксплуатацией, повышением рождаемости и др., — вызывает пауперизацию, «перегружает» традиционную социальную структуру. Последняя уже не в состоянии удерживать внутри себя всех членов общины, часть из них выбрасывается в город. Здесь действует так называемый «фактор выталкивания». Выделение факторов притяжения и выталкивания, рассмотрение их взаимодействия — прием, соответствующий определенному уровню анализа урбанизации. Для нас в данном случае представляют наибольший интерес те ценностные факторы, которые явно или неявно предстают в качестве изначальных причин, открывающих цепь каузальных отношений, вскрываемых описанными схемами. Подобные схемы предполагают, так или иначе, что городская «современная» культура (привнесенная извне, развившаяся как гибрид двух культур или даже возникшая автохтонно), с присущими ей ценностями, в нашу эпоху заведомо сильнее, жизнеспособнее местных традиционных порядков, что за ней — будущее и т.п. Подобные утверждения вовсе не обязательно являются оценочными, не говоря о том, что у одних авторов такое положение вещей вызывает оптимистическую реакцию, а у других — серьезное беспокойство. Эти утверждения подкрепляются как общеизвестным фактом абсолютного и относительного роста городского населения, так и результатами исследований процессов культурных и социальных сдвигов в развивающихся странах. «Победа» новой городской культуры выражается, в частности, в том, что все возрастающее число людей в силу изменения своих представлений (в случае «притяжения») или в силу изменения окружающих обстоятельств («выталкивание») в ситуации, когда им представляется выбор между городом и деревней, предпочитают город. Предпочтение может реализоваться в физическом перемещении в город, в попытке приблизить свой деревенский образ жизни к городскому, наконец — в тоске по городу, в стремлении уехать, в зависти к горожанам и т.п. Факт наличия выбора и предпочтений позволяет нам говорить о том, что действиями и стремлениями людей здесь управляют ценности. При этом, как выясняется, ценности, которые обусловили предпочтение городской жизни перед деревенской, для сельского жителя или недавнего пришельца из деревни (мы пока ограничимся лишь отношением деревни к городу) связаны с определенным, закрепившимся в сознании этих людей, в их культуре, образом города. Город, в той степени, в какой он выступает объектом стремлений, представляется, следовательно, местом, где есть возможности для улучшения своего имущественного положения — там можно найти работу, заняться торговлей и др. Город может помочь в улучшении социального положения — там можно повысить свой статус с помощью получения образования. С другой стороны, там можно избежать строгого социального контроля, осуществляемого в деревне общиной. Наконец, город привлекателен широкими возможностями для развлечений, как при помощи специальных увеселительных учреждений, так и в силу особенностей самого образа жизни города — улиц, витрин, толпы и т.п. (Влияние этих факторов на поведение крестьянского населения России отметил в свое время В.И. Ленин: «Крестьян влекут в отход “мотивы высшего порядка”, т.е. большая внешняя развитость и вылощенность питерщика; они ищут “где лучше”. Питерская работа и жизнь считаются легче деревенской... Отход в города повышает гражданскую личность крестьянина, освобождая его от той бездны патриархальных и личных отношений зависимости и сословности, которые так сильны в деревнях»1.) Следует подчеркнуть, что здесь намеренно нами выделяются именно эти стороны городской жизни. Речь идет ведь не о реальном облике города, но о его образе. При этом сей образ — как бы предварительная модель, еще не испытавшая корректировки со стороны новых впечатлений о соответствующей реальности. Это тот образ города, под влиянием которого совершается выбор. Если мы рассмотрим детальнее этот образ, то станет видно, что город в нем связан с представлением об экономической и социальной свободе, веселье, легкости жизни и праздности. Итак, рассматриваемые нами схемы для объяснения некоторых аспектов урбанизации с необходимостью приходят к указанию на ценностный выбор. Для анализа на подобном уровне, пожалуй, ценности и должны являться последней объяснительной инстанцией. Здесь социальное действие «замыкается» на культуру. Ответ на вопрос, почему данная культура именно так, а не иначе, детерминирует данное действие, *лежит, по-видимому, на другом уровне анализа. В отношении нашей проблематики, соответственно, встает вопрос, чем предопределен фиксированный нами выбор в пользу города, управляемый, как выяснилось, некоторыми специфическими ценностями. Ответ на него следует искать на уровне анализа ценностных систем. Удовлетворительное объяснение того, почему, условно говоря, ценности городской жизни получают растущее преобладание над ценностями деревенской жизни, было бы весьма существенным вкладом в теорию урбанизации. Относительно общей социологии это означало бы прояснение вопроса о том, как в рамках одной культуры взаимодействуют и перестраиваются различные ценностные структуры. В данной работе, естественно, мы только лишь фиксируем указанные аспекты такой грандиозной задачи, как выявление общей основы урбанизации, «которая позволит объяснить общие и особые формы ее проявления»6. В наши намерения в данном случае входит всего-навсего попытка показать, в каких, предположительно, отношениях может находиться система ценностей веселья, свободы, праздности и т.п., связанных с образом города, с общим культурным контекстом жизни деревенской традиционной общины. Выяснение такого рода взаимоотношений представляется, в частности, необходимым потому, что привлекательность города для деревенских жителей не может быть объяснена 6 Ахиезер A.C., Коган J1B., Яницкий ОН. Урбанизация, общество и научно-техническая революция // Вопросы философии. 1969- № 2. С. 44. какой бы то ни было пропагандой городского образа жизни. Зрелище яркой и праздной толпы, сияющие витрины или рассказы об этом не могут вызвать восхищения у того, кто не знает, что этим «надо» восхищаться. Даже современные бытовые удобства, которые как будто имеют «объективные» преимущества перед соответствующими элементами деревенского быта, не могут быть оценены по достоинству тем, для кого не выступают главными ценности эффективности, рациональности, комфорта и т.п. Говоря вообще, традиционная культурная система способна к восприятию только релевантной информации, т.е. ничто принципиально новое ею не воспринимается, хотя бы потому, что она его не способна «увидеть». Применительно к данному вопросу это означает, что «соблазны» города могут выступать в качестве таковых только при условии, что то, чем они соблазняют, уже заранее, традиционно записано в культуре как положительная ценность, как объект, к которому должно стремиться. Между тем различие образов жизни крупного, недавно развившегося городского центра, копирующего западные образцы, — столицы бывшей колонии (как, например, Джакарта), с одной стороны, и маленькой традиционной деревенской общины, типичной ячейки почти непреобразо- ванного хинтерланда, с другой, так разительно велико и возникло так недавно, что культуры их кажутся несопоставимыми. Ниже мы попытаемся найти тот «вход», через который городские ценности могут подключаться к традиционной культуре. С точки зрения ценностного аспекта взаимоотношений города и деревни в развивающихся странах необходимо будет рассмотреть еще вопрос об автохтонном генезисе города. Здесь, видимо, законно спросить, каким образом вообще сеть традиционных общинных сельских поселений смогла выделить из себя такое отличающееся по многим показателям образование, как город? «Каждая из множества разнообразных конкретно-исторических причин урбанизации может в лучшем случае объяснить лишь ее особые фазы, но не целостный процесс. Урбанизацию нельзя объяснить и суммой последовательно или параллельно возникающих причин, например потребностями торговли, промышленности, обслуживания и т.д.», отмечают авторы статьи «Урбанизация, общество и научно-техническая революция»2. Действительно, само вынесение вовне общинной деревни торговых, политических и прочих функций следует обосновать, связав его с соответствующими процессами в культуре. Возможно, мы не отыщем в культуре первопричину всех явлений, но, во всяком случае, продвинем наше объяснение на еще одно звено бесконечной цепи каузальных связей. Итак, попытаемся ответить на поставленные подобным образом вопросы. Начать свои рассуждения нам придется с того, чтобы, отойдя несколько в сторону от обсуждавшейся проблематики, обратиться к весьма раннему, аналитически реконструируемому периоду истории. Нас интересует тот момент, когда деятельность человеческих коллективов стала дифференцироваться, расслаиваться на два типа. Согласно известному положению, сформулированному в «Немецкой идеологии», это суть «с одной стороны — производство средств к жизни... с другой — производство самого человека»3. Поскольку в марксистской науке об обществе человек понимается как «мир человека... общество»4, эта вторая сторона предстает для нас как «воспроизводство самого способа общения, общественной “формы” материальной деятельности»5. Можно представить, что деятельность второго типа, обеспечивавшая социальные потребности общества, проходила этапы саморазвития, обособляясь во времени, далее — во времени и пространстве, а затем стала закрепляться как функция за определенными членами коллектива. Выделение во времени означало не только то, что в распорядке жизни группы сколько-то времени выделяется на ритуал. Для членов группы это означало существование периодов времени, весьма выделявшихся по своему характеру из общего хода жизни. Периоды, отведенные не на непосредственно мате- риально-производственную деятельность, а на ритуал, укрепляющий интеграцию группы, мы условно назовем «праздниками». Можно предполагать, что объективное выделение праздников внутри физического времени, в котором существовала группа, способствовало формированию субъективного ощущения времени, созданию социального времени, исторического времени.
Во всяком случае, «время праздника» выделялось как вполне особенное. В это время осуществлялись специфические действия и существовало специфическое настроение. Это не удивительно, если учесть, какую важную функцию выполняли праздники (мы коротко назвали ее функцией интеграции). «Празднество (всякое) — это очень важная первичная форма человеческой культуры. Ее нельзя вывести и объяснить из практических условий и целей общественного труда или... из потребности в периодическом отдыхе», — пишет М.М. Бахтин, Далее он указывает: «Празднество всегда имеет существенное отношение к времени»6. Что же совершалось во время праздника, чем это время отличалось и как праздник способствовал воспроизводству социальных форм существования? Праздник входил важнейшей частью во всю систему религиозного удвоения мира, где существующий мир восполнялся своей противоположностью. Этот «иной мир» компенсировал мир реальный, представляя возможность внутри себя решать все противоречия, неразрешимые в реальном мире. При этом «религиозный мир», в котором сняты реальные значения противоположностей, оказывается как бы локализованным «во времени и пространстве». В мифологических системах, как общее правило, имеется представление о некотором отрезке времени, в рамках которого этих противоположностей нет: «отсутствуют смерть, болезни... труд, страдание и т.д.»12. Аналогом этого мифологического времени выступает «литургическое время» (в наших терминах — праздник), наиболее общим признаком которого также является снятие оппозиций, путем снятия даже строжайших табу М.М. Бахтин указывает, что реализация этого «переворачивания» мира осуществляется через веселье, через ритуальный смех и осмеяние. Праздничный ритуал предписывал состояние свободы (против необходимости будней). Это означало переворачивание и отмену социальной иерархии, возвышение униженных, отмену подчинения. В праздник снимались половые табу Поедали запретную пищу, пили запретные напитки, вместо экономии и ограничений в праздник царило обжорство, пьянство и беззаботная трата запасов, вплоть до специального их уничтожения. Существовал особый язык праздника, построенный на последовательном переворачивании норм обычного языка и нарушавший языковые табу Выше упоминалось, что деятельность по поддержанию социальной формы существования, принявшая характер ритуалов, снимающих оппозиции, пережила не только временное, но и пространственное обособление. Это обособление явилось, по-видимому определенным этапом в ходе освоения людьми пространства, формирования пространственных представлений. Вначале выделяется «свое» (принадлежащее группе) пространство и «чужое». Так как отдельным частям местности вменяются эти характеристики, то у членов данной группы соответствующие части пространства необходимо будут вызывать различные и вполне определенные и Левада ЮА. Указ. соч. С. 84- (Выделено нами. — АЛ.) ощущения. Для первобытного мышления, изучавшегося Л. Ле- ви-Брюлем, невозможно представление пространства «как однородной и безличной к своему содержанию величины». Напротив, оно предстает «наделенным качествами и свойствами, разные области пространства будут наделены своими особыми свойствами... Пространство будет не столько представлением, сколько ощущением, и различные направления и положения в пространстве будут качественно разниться между собой»1\ В русле подобных представлений, можно предположить, возникли категории пространственных табу и общей функциональной дифференциации пространства. С этим был связан и процесс формирования пространственных представлений, в частности — «мифологического пространства» («страна предков», «страна духов» и тд.). Как и в случае с временем, здесь религиозное сознание коллектива сопоставило мифологическому пространству — литургическое. Последнее мы можем представить и как место для игрищ, и как жертвенник, и как алтарь. Это место для совершения специальных актов, ритуалов. Здесь правят свои особые законы-запреты, здесь разрешено делать то, что запрещается в остальных местах, и наоборот. Повторим, что это место связано не с прямо-производственной деятельностью, а с ее дополнением и антиподом. Стало быть, это место связано не с буднями, а с праздниками. Так же условно, как мы ввели название «праздник», назовем это место «площадью». На площади происходят собрания, совершаются акты обмена (см. ниже), на площади происходит праздник. Здесь мы имеем, таким образом, результат выделения со- циально-регулятивной функции как во времени, так и в пространстве. Эта полная выделенность предстает в виде возникшего полного религиозного аналога реального пространства-времени. Религиозное удвоение мира материализуется в 13Леви-БрюльЛ. Первобытное мышление. М., 1930. С. 257. создании пространственно-временных моделей мира, отражающих и переворачивающих мир. Такая модель — мифологический «золотой век» в «стране предков» — регулярно воссоздается. Она воссоздается на площади во время праздника. На это время пространство площади становится резко отличным от окружающего, внутри него действуют иные, противоположные законы, законы праздника. Площадь и в будни сохраняет свою святость, свою функцию модели вселенной. Так, площади яванских городов соотнесены по форме с направлениями священных ветров, а в центре площади обычно растет священное дерево варингин («мировое дерево»). Напрашивается аналогия с буддистским храмом, также представляющим (равно как и православный храм) пространственную модель вселенной. Площадь и храмовое здание, в сущности, связаны с одной функцией, но храм, возможно, соответствует той ступени выделения этой функции, когда появляется ее постоянный исполнитель. Мы, таким образом, приблизились к представлению о том, что некое социальное образование, выполняющее роль регулятора важнейших сторон жизни общины, обособляется во времени и пространстве. С усложнением отношений между отдельными человеческими коллективами (племенами, общинами) возникают регуляторы уже на порядок выше — те, кто управляют отношениями не только между индивидами, но и отношениями межгрупповыми. Это предполагает, что некий центр регуляции, управляющий жизнью данной общины (в числе других), может располагаться вне ее территориальных границ. Указанными внеположенными регуляторами межгруппо- вых отношений будут в принципе те же механизмы, о которых речь шла выше. Это межплеменной праздник, происходящий на определенном священном участке местности. Одним из классических типов регуляции межгрупповых отношений является обмен и дарение. Фратрии обмениваются женщинами, индивиды участвуют в ритуальном обмене подарками. Эти ритуальные действия выступают как неотъемлемая часть сакрального праздничного времяпрепровождения и связаны с сакральным местом — площадью праздника, местом, освящающим сами акты дарения и обмена. Связь вышедшей из обмена торговли со священным праздничным временем и местом видна в том, что ярмарка проводилась в воскресенье, на главной площади, сопровождаясь различными увеселениями (балаган — потомок ритуального действа) и специфическим праздничным мироощущением участников. Результатом вынесения вовне общины функций регуляции ее внутренних и внешних отношений явилось и то, что профессионалы этой регуляции — аппарат религиозной и светской власти — оказался размещенным, в общем, в тех же сакральных местах, о которых говорилось выше. Сказанное, как мы надеемся, позволяет увидеть некоторые пути возникновения внутри сети сельских общин определенных центров, не связанных непосредственно с материальным воспроизводством, те. с сельским хозяйством. Эти центры связаны с исполнением другой важнейшей социальной функции. Это «блок управления». Они регулируют социальное существование индивидов и коллективов. При этом регуляция далеко не сводится к административному управлению, которое осуществляют находящиеся в этих центрах правители, к распределению благ и т.п. В ранние периоды эти центры в гораздо большей степени осуществляли свою функцию самим фактом своего существования. Они играли и продолжают играть роль восполнителя, балансира относительно бытия общин и общинников. Им это удается потому, что культурой им вменено быть наполненными иным временем и иным пространством, с их иными законами. Эти центры в определенной степени — очередной продукт религиозного удвоения мира. Это созданные людьми модели мира, отображающие его пространственно-временную структуру, но в перевернутом виде, со снятыми противоречиями. Пребывание внутри такой модели, в ее пространстве, в ее времени, как и сам факт ее существования, поэтому оказывается способным снять, решить (религиозным образом, конечно) противоречия реальности. Такова главная функция этих возникающих политических, культурных, торговых центров с несельскохозяйственным населением, которые мы назовем городами. Имея в виду вышеизложенное, попытаемся сделать некоторые замечания относительно ценностных аспектов процесса урбанизации в развивающихся странах. Следует при этом учитывать, что мы позволяем себе в изложении отвлекаться от хозяйственной функции города потому, что нас интересует город не как пучок деятельностей, коммуникаций и т.п., а город как знак, функционирующий в некоторой информационной системе, как символ с определенным культурным значением. Для данного случая это означает, что мы предполагаем хотя бы частичное сохранение городом своей регуляционно- восполняющей функции по отношению к хинтерланду как сохранение в культуре соответствующего образа города. Это, с другой стороны, означает сохранение и соответствующих ценностей, ценностей праздника, т.е. положительная оценка свободы, праздности, веселья и т.п. не как исключительных состояний, а как равноправной и важной доли всего хода жизни. Город при этом выступает для деревни как вечный хранитель этих состояний, как вместилище этих ценностей, поскольку традиционная культура хранит память о том, что в городе всегда праздник. С другой стороны, в силу своей основной функции город для сельских жителей выступает как место, где могут разрешаться противоречия их жизни. Город — испытанное лекарство, подобное молебну. Когда под действием тех или иных причин — возросшей колониальной или помещичьей эксплуатации, войны, голода и др. — деревенская социальная структура начинает испытывать перегрузки, компенсировать которые она не в состоянии своими собственными средствами, люди обращаются к городу Переезд в город, подобно паломничеству к святыне, должен принести личное спасение, решить все противоречия личного существования. Именно ввиду наличия в культуре подобного образа города может оказаться релевантной практическая информация о конкретных возможностях, предоставляемых городом для работы, учебы и т.п. Система деревенской культуры открыта для таких сведений, ибо в общем виде они в ней уже имеются. Таким же образом обстоит дело с «соблазнами» города, поскольку предлагаемые им ценности — независимость, веселье, легкость жизни, роскошь — не что иное, как традиционные ценности праздника. Эрозия социальной жизни в деревне, нарастание неразрешимых в ее рамках противоречий заставляет с нарастающей частотой прибегать к попыткам праздничного, иллюзорного снятия оппозиций. Традиция предписывает для этого обращаться в город. Именно здесь, нам кажется, лежат причины успешности пропаганды городского образа жизни. Нам остается добавить несколько слов о характеристиках уже собственно городской жизни под углом высказанных ранее соображений. Город в слаборазвитой стране, в освещении многих авторов, предстает как средоточие и распространитель социальных зол, неизвестных или несвойственных традиционной деревне. Говорят о распространении отчуждения, анонимности, разрыве социальных связей и о конкретных язвах: пьянстве, преступности, половой распущенности и т.п. Эти явления связаны с происхождением и изначальной функцией города. Отчуждение, атомизация, изоляция индивидов суть закрепленные во времени аспекты праздничных отношений, когда отменяются устоявшиеся социальные связи, меняется характер социального контроля, устанавливается свобода. (Только в обстановке этой свободы, заметим кстати, может начаться выделение личности?) Эта свобода проявляется, в частности, в отмене или ослаблении ряда норм поведения. Хулиганство — бич бурнорастущих городов Азии, Африки и Латинской Америки — как немотивированное нарушение общепринятых норм, связанное с оскорблением достоинства, осквернением объектов всеобщего почтения, весьма напоминает поведение, соответствующее нормам праздничного времени. Его элементами было и ритуальное избиение и «снижение» посредством хулы, непристойностей и сквернословия. Все эти действия существовали, как указывает М.М. Бахтин, не по отдельности. Они входили в единую систему опротестования существовавшего порядка и утверждения иных начал. Современная нецензурная речь — продукт вырождения праздничного языка — лишь в слабой форме сохраняет функцию снижения, связанную с двухчленной картиной мира (верх — низ). Равным образом пьянство, стремительно распространяющееся в этих городах, не много сумело удержать от времени ритуальных оргиастических возлияний, однако не приходится отрицать сохранение за ним определенных компенсаторных функций. Они связаны, конечно, не только с физиологическим действием наркотиков, но и с исторической ролью актов возлияний как элемента праздничного пира. Среди причин распространения в городе «третьего мира» проституции и ослабления половой морали можно упомянуть «отголоски» хранящихся в культуре воспоминаний, связывающих праздник со снятием половых табу, а город связывающих с праздником. Возникновению случайных связей способствует городская атмосфера анонимности и отсутствия деревенских форм социального контроля, а на всю городскую культуру в целом повлияло сохранившееся ощущение исключительности и ограниченности, невечности праздничного времени. Таковы наши отдельные замечания по теме «Урбанизация в развивающихся странах». Города этих стран нам представляются весьма благодарным объектом для проверки сделанных здесь построений. Как правило, это не промышленные, а административно-торговые центры. В них, следовательно, отсутствует такой почти полностью чуждый рассматривав шейся традиционной культуре тип деятельности, как индустриальное производство. Эта деятельность по-своему формирует город и вносит сильные коррективы в предложенные здесь схемы. Но город бывшей колонии не знает деятельности, принципиально отличающейся от традиционных образцов. Поэтому можно надеяться, что в отношении него будут справедливы некоторые предположения, сделанные в настоящей работе.
| >>
Источник: Левинсон А.. Опыт социографии: Статьи, — М.: Новое литературное обозрение. —664 с.. 2004

Еще по теме Традиционные ценностные системы и город:

  1. Ценностно-нормативная система общества
  2. Система ценностей в традиционном Китае
  3. ТЕМА 12 Расцвет феодальной системы Город в системе феодального общества
  4. «Город, имеющий форму» и «Сформированный город» Спиро Костофа
  5. «Культура городов», «Город в истории» Льюиса Мамфорда
  6. 1. Иророк Мухаммад в городе Медине — городе Пророка
  7. ИЗ ДЕРЕВЕНЬ В ГОРОДА И ИЗ ГОРОДОВ В ДЕРЕВНИ
  8. ЦЕННОСТНОЕ СУЩЕСТВО
  9. Часть сур Пророк Мухаммад получил в городе Мекке, а часть в городе Медине
  10. 1. Пророк ислама Мухаммад в городе Мекке — главном городе арабов до ислама
  11. 1. Пророк Мухаммад в городе Ясрибе — городе Пророка (Мадннат Ан-Наби)
  12. Механизмы культурной легитимизации и ценностной регуляции
  13. 12.2. ЦЕННОСТИ И ЦЕННОСТНЫЕ ОРИЕНТАЦИИ В МОТИВАЦИОННОМ ПРОЦЕССЕ
  14. 6.1 Верховные суды республик. Краевые, областные, городские (в городах Москва, Санкт-Петербург) суды, суды автономной области и автономных округов, их место в судебной системе. Состав, структура этих судов, порядок формирования, компетенция
  15. ОСОБЕННОСТИ ЦЕННОСТНОЙ КАРТИНЫ СОВРЕМЕННОСТИ
  16. IV.ЦЕННОСТНОЕ ОБОСНОВАНИЕ И СИМВОЛИЧЕСКАЯ КУЛЬТУГА -» СРЕДСТВАХ МАССОВОЙ КОММУНИКАЦИИ
  17. 1. Ценностно-тематический принцип классификации
  18. ТВОРЧЕСТВО И ЕГО ЦЕННОСТНЫЙ СМЫСЛ
  19. Совпадение ценностных и познавательных ориентиров человеческого бытия