Перестройка государственного механизма: султанский двор и Порта в структуре центральной власти

Складывание османской политической системы определялось сложным взаимодействием различных традиций общественной жизни, существовавших у народов тех стран, которые входили в состав империи. В своей основе она не отличалась от других восточных деспотий, где объем власти правителя зависел от баланса социально-политических сил.

Чтобы ограничить влияние местных интересов тимариотов и займов на деятельность Порты, наряду с провинциальным войском была создана дворцовая гвардия (капыкулу), находившаяся на казенном содержании и состоявшая из гулямов. Ее ударной силой являлись пешие отряды янычар.

Передавая в руки «людей пера» исполнительную власть, османские правители предусмотрели меры, призванные воспрепятствовать складыванию в среде гулямов прослойки придворной аристократии, которая могла бы стать серьезной помехой для деспотической власти султанов. В частности, было предписано, что дети гулямов не могут наследовать посты своих отцов, а должны переходить в категорию «мужей меча». Другой мерой по ограничению могущества гулямов стало привлечение к государственной службе духовенства. Получив в свои руки надзор за соблюдением как норм шариата, так и султанских законов, улемы в лице кади и их наибов стали осуществлять контроль за действиями представителей центральной власти на местах. По существу, за ними было оставлено право решающего голоса в реализации принципа «адалет» — справедливости государственной власти (382; 383]. Таким образом, сложившийся баланс сил предусматривал довольно сложное взаимодействие основных групп внутри политической системы: янычары уравновешивали центробежные тенденции провинциальных феодалов, а улемы ограничивали произвол капыкулу. Наиболее эффективно султанская власть действовала в балканских и малоазийских провинциях, где было широко распространено тимарное землевладение. В арабских, курдских и иных районах, где по преимуществу сохранялись прежние аграрные порядки (так называемые провинции с сальяне — ежегодной данью Порте), баланс сил выглядел несколько иначе. Здесь Порте с самого начала приходилось уделять больше внимания разжиганию противоборства между различными местными кланами. Исследование арабского историка Абу Хусейна, где данная проблема рассмотрена на основе сведении о жизни сирийских провинций, хорошо выявило прямую зависимость между возможностями местных арабских династий и уровнем авторитета центральной власти [252].

Процесс складывания османской политической системы в основном закончился в начале XVI в. Не случайно историки часто подчеркивают, что в годы правления Сулеймана Кануни государственная организация обрела свои наиболее «классические» формы, превратившись во вполне отлаженный и довольно эффективно действующий механизм [364, с. 2; 338, с. 247—248; 459, т. 1, с. 87]. В нем явственно доминировали институты, существование которых определялось преобладающим влиянием государственной собственности и внеэкономических форм зависимости и эксплуатации. Благодаря им политическая действительность в империи характеризовалась тенденцией к утверждению абсолютной власти монарха, тесной взаимосвязью светской и духовной власти при ведущей роли первой, слабой дифференциро- ванностью военио-бюрократического аппарата, высоким удельным весом в нем рабского элемента.

Конечно, мировая держава, созданная турками-османами, имела и свои отличительные черты, и в первую очередь отмеченный еще К. Марксом «подлинно военный характер» государства, а также невысокий уровень социально-экономического развития самих завоевателей. Сочетание общих и отличительных черт политической организации определяло собственное место империи в ряду современных ей государств Запада и Востока.

По мнению ряда современных исследователей, в том числе советского востоковеда Н. А. Иванова, османская политическая система являет пример «меритократии», поскольку возможности карьеры в ней определялись способностями и личными усилиями, а не социальной принадлежностью [164, с. 213; 393, с. 31—32; 477, с. 105—106]. Такое определение можно принять только в отношении режима власти, существовавшего в XV— XVI вв. и лишь в той мере, в какой речь идет об усердии, но не о таланте. Ведь включение в правящую элиту того времени достигалось не столько ЕОЄІІНЬІМИ успехами, сколько активным участием в дворцовых интригах, готовностью удовлетворять султанские прихоти и довольствоваться рабской приниженностью. Лица, не относившиеся к «государевым рабам», могли сделать карьеру, лишь приобщившись к числу религиозных деятелей, улемоз, или же с помощью покровительства влиятельных сановников. Еще более проблематичным был «путь наверх» для тех, чья деятельность была направлена на поддержание нормальных условий хозяйственной жизни. В то время, когда главную роль в обеспечении доходов империи играли завоевательные, грабительские войны, такие занятия рассматривались как второстепенные, а люди, связанные с выполнением подобных функций, могли рассчитывать лишь на маргинальные позиции внутри господствующего класса. Эффект «лампы Аладина» 11 на них практически не распространялся.

Прослеживаемые со второй половины XVI в. перемены в жизни османского общества, безусловно, отразились и на политической системе. В работах, посвященных турецкой истории XVII—XVIII вв., чаще всего отмечаются падение военного могущества и снижение эффективности аппарата управления, усиление сепаратизма и внутренние неурядицы в провинциях империи. Вслед за современниками событий историки нередко воспринимают эти процессы за проявление неизлечимой болезни* поразившей государственный механизм и ведущей страну к упадку и общей деградации. Видимо, многовековое существование Османской державы при внешней неизменности структуры власти вплоть до начала XIX в. породило у исследователей преувеличенное представление о застойности данной политической организации, что способствовало недооценке ее возможностей реагировать на изменение внешних и внутренних условий в жизни государства.

Многие современники, описывая ситуацию в Османской империи XVIII в., отмечали прежде всего ее неустойчивость. Такой она предстает и в сообщениях русских дипломатов из Стамбула, которые часто подчеркивали «великое непостоянство здеш- няго цравления». Отчасти этот вывод был результатом многолетних наблюдений за постоянно менявшимся курсом политики властей, частыми и непредсказуемыми перестановками султанских «министров». В 1733 г., на 12-м году своего пребывания при Порте, И. И. Неплюев отмечал: «О состоянии высших и низших здешних чинов... подробно известно быть не может, ибо переменяются как в их мнениях, так партиях нередко...» [28^ д. 7, л. 395]. Вместе с тем личные впечатления подкреплялись и большим объемом информации, шедшей из разных источников, в том числе и от лиц султанского окружения, чиновников, торговцев, мусульманского и христианского духовенства, иностранных дипломатов, действовавших в Стамбуле. Полученные сведения, собственные взгляды информантов русской миссии помогали определить причины того «непостоянства». В одном из донесений И. И. Неплюева читаем: «Здесь гнев Божий царствует и един вид правления, а в самом деле каждой одного своего партикулярного интересу и целости своей бережет...» [25, д. 7, л. 316об.].

К определению политической ситуации как неустойчивой русские дипломаты возвращались неоднократно. В конце 1734 г.

преемник И. И. Неплюева А. А. Вешняков писал: «Нам ... их турецкие поступки непонятны, яко видим такое их гиблющее состояние, углублены в персицкия дела 12, от которых одних ежечасно все правление страхом одержимо, без казны, без войска, без глав, опричь визиря {Хекимоглу Али-паши], в правлении и без знающих хотя б мало военное дело, наконец, никогда здешнее государство в таком слабом состоянии не бывало...» [129, д. 6, л. 682]. Позже к слабостям государственной власти он добавил еще одно немаловажное обстоятельство — постоянную угрозу мятежа, способного сотрясти основы правления. Страх перед возможным восстанием усиливал чувство неуверенности в завтрашнем дне. В 1744 г., в связи с известиями о предполагавшемся бегстве султана Махмуда I в Эдирне из-за опасений народных волнений в Стамбуле, Вешняков заметил: «Здесь как первыя, так и последния подлыя токмо настоящего смотрят, а впредь что Бог даст всяк судит...» [36, д. 6, л. 19].

Для русских дипломатов, живших идеями XVIII в., времени зарождения научных представлений об истории человечества, ироническая нестабильность политической жизни Османской империи чем дальше, тем больше ассоциировалась с состоянием упадка общества, воспринималась ими как выражение неспособности государства к нормальному функционированию и как свидетельство его близкой и неминуемой гибели. Если судить по реляциям, приходившим из Стамбула, подобный вывод был сделан Вешняковым еще в середине 40-х годов. Впервые эта тема была затронута им в сентябре 1743 г. в письме саидомир- скому старосте графу Тарло, интересовавшемуся положением дел в «Турецкой империи». Документ завершают такие строки: «Сие есть... краткое изображение сей великой развалившейся машины и которая от разорения своего уже недалека» [35, д. 6: ч. 1, с 115об.].

Весной 1745 г. под впечатлением встреч с влиятельными стамбульскими улемами — моллой Абдуллах-эфенди Кёпрюлю- заде и султанским духовником (хункяр имами) Пиризаде Мехме- дом Сахиб-эфенди, а также сообщений, полученных от своих мусульманских и христианских осведомителей, Вешняков вновь вернулся к высказанной идее и сформулировал ее более развернуто и определенно: «Многие из улемов разсуждают и признают, что магометанская империя в Европе не может долго удержаться по нынешним нравам и нововведенным обычаям». К числу новшеств он относил склонность «средних и богатых людей» жить в «праздности, в лености, в сладострастии и в роскошах нарядов», пришедшую на смену первоначальному, воинственному («марциальному») духу османов-завоевателей. «По таковым рухлым основаниям сего раздробленного здания,— заключал русский дипломат,— разсудя, как долго устоять может, яко всякое общество, отдаляющееся от первенствующих и существи- тельных начал установления своего, не основав других, лутчих, гибнет. А здешнее совершенно от своих отдалилося, других же по вышеупомянутым винам и по безсилию правления твердых основать никак не может, следственно, смело сказать можно, что необходимо нужно сей империи погибнуть скоро...» [37, д. 5, л. 11, 40об.—41].

Спустя несколько лет после смерти Вешнякова его заключение фактически повторил принятый в начале 40-х годов в состав русской миссии и ставший переводчиком посольства грек из Янины Н. Буйдий. В своем «Кратком объявлении о нынешнем состоянии Порты Отоманской», поданном Коллегии иностранных дел по приезде в Россию в 1752 г., он писал, ссылаясь на свидетельство александрийского патриарха: «...сами турки удивляются почтению, которое имеют европейские державы к Отоманской империи, которая в самом деле ныне не иное что есть, как токмо одно тело издыхающее». В этом сочинении есть и другое, не менее интересное замечание. Оно касается войны 1736—1739 гг., которую Османская империя вела против России и Австрии. Автор отмечает, что в ходе военных действий «турки... не потеряли никакой области из своего государства, одна кож смятения и уроны так велики, что все генерально думали быть времени турецкаго владения в Европе последнему» [42, л. боб., 1об.]. Иными словами, мысль о скором крахе державы султанов появилась ранее 40-х годов. В пользу данной гипотезы можно привести и то наблюдение, что схема «возвышение — упадок» применительно к турецкой истории была использована бывшим молдавским господарем Дм. Кантемиром, который до Прутской кампании Петра I был тесно связан с духовным руководством православного миллета [368].

Показательно, что во второй половине XVIII в. столь оптимистический для христианской Европы вывод разделялся едва ли не всеми европейцами, имевшими возможность более или менее основательно познакомиться с ситуацией в стране. Их свидетельства и легли в основу диагноза Османской империи как «больного человека» Европы.

Определить перемены в политической жизни труднее, нежели в экономической и социальной сферах. Если в период складывания османской государственности ответ на изменявшуюся ситуацию выражался преимущественно в учреждении новых институтов (заимствованных у предшественников или создаваемых заново), то после обретения правящим режимом своих «классических» форм добавление каких-то новых элементов ко вполне отлаженному механизму государственного управления было трудным делом и воспринималось как ненужное новшество (би- даат), или ересь. Поэтому дальнейший процесс перестройки механизма управления шел преимущественно посредством внутренней трансформации «классических» институтов.

Процедура «вливания нового вина в старые мехи» заключалась не столько в перерождении сипахийской системы или яны- чарского корпуса, сколько в своеобразном «перераспределении ролей» в системе управления. Этот процесс привел к изменению сферы деятельности и функций государственных институтов, а также порядка комплектования административного аппарата. Трудно сказать, в какой мере эти перемены были результатом осознанной и целенаправленной деятельности османской правящей верхушки, но объективно ее усилия определялись нарушением прежде существовавшего баланса сил. С распадом ти- марной системы и падением роли сипахи в социально-политической жизни общества единственной опорой султанской власти оказалось постоянное войско, и прежде всего янычары.

На оценке роли мусульманского духовенства мы остановимся несколько ниже, но здесь отметим, что его авторитет не мог уравновесить силы янычарского корпуса. Показательна реакция улемов и аянов Дамаска на решение губернатора эялета Асад- паши возложить на них ответственность за порядок в городе и его окрестностях на время своего отъезда вместе с караваном паломников. Местный хронист так описывает их беседу с пашой: «Они ответили: „О, наш эфенди, мы [просто] народ, среди нас улемы, среди нас бедняки, среди нас мударрисы; наше занятие— чтение и изучение книг". И он им возразил: ,,Это ваше решение? Вы же аяны!". И они ответили: „Такова воля Аллаха, истинные аяны аш-Шама — капыкулу13"» [224, с. 213].

Выше уже отмечались попытки Порты укрепить свое влияние на местах путем увеличения численности янычар. Уже в XVII в. выяснилось, что подобные усилия чреваты самыми различными последствиями: государственная казна оказалась не в состоянии содержать многократно возросшее войско; от прежних источников пополнения, как явно недостаточных, пришлось отказаться; в поисках средств к существованию янычары обратились к различным мирным занятиям и потеряли всякий интерес к военной службе. Об этом подробно писал А. М. Обресков: «В прошедшем веке, во времена салтана Магомета четвертаго (Мехмеда IV), побор христианских детей отставлен и вместо оных янычарский корпус комплектоватся начал янычарскими, офицерскими, мещанскими, художниковыми и других разных званий людей по городам живущих детми, кои воспитаны в холе, покое, а многие из них и роскоше, отчего во оном корпусе родились разные страстолюбии, а от оных — непослушании к началству и своеволства, даже до того, что зделался опаснейшим согражданам своим, нежели неприятелям, чему разные и ужасные обрасцы известны» [49, д. 4, л. ЗЗоб.].

Самый же главный результат подобного курса заключался в том, что, увеличивая численность войска, состоящего на казенном содержании, правительство оказывалось во все возраставшей зависимости от него. Если в XVI в, султанская власть, образно говоря, опиралась на надежный треножник, то к началу XVIII в. у нее осталась лишь одна опора, да и та была весьма шаткой. Попытки правителей страны то подкупом, то казнями сделать янычар более послушными успеха не имели.

Еще раз сошлемся на Буйдия, который отмечает, что жестокие репрессии, обрушенные правительством в 40-х годах на стамбульское войско, «дабы убежать бунтовства», вызвали сильную ответную реакцию янычар. Они «грозят огнем в пепел обратить Константинополь и вступить с оружием в сераль, чтоб искоренить всю Отоманскую фамилию, с твердым намерением переменить монархию в демократию, наподобие африканских республик, по примеру которых почти уже истреблена турецкая монархия не токмо в Египте, но и в Азии, и в Румелии, где нечювствительно в разных провинциях изобразуется в некоторых демократия, а в других аристокрация» [42, л. 4]. При всей преувеличенности картины, нарисованной Буйдием с помощью его хорошо осведомленных информантов из рядов православного духовенства, одно несомненно: успех попыток, предпринимавшихся для восстановления нарушенного равновесия сил, по существу, определял не только перспективу сохранения государственного контроля над страной, но и будущее правящей династии.

Сложившийся к началу XVI в. механизм центральной власти как на уровне принятия решений, так и на уровне их реализации, а точнее, контроля за исполнением характеризовался средоточием основных институтов (за исключением судебных и религиозных) в пределах султанского дворца, нерасчлененностью обязанностей правительственной и дворцовой службы. При подготовке решений основная роль отводилась по крайней мере внешне, Диван-и хумаюн, действовавшему под непосредственным контролем самого султана и сочетавшему функции государственного совета и высшего судебного органа. Обычные заседания дивана 14 проходили четыре раза в неделю; в них участвовали входившие в совет везиры (куббе везирлери) во главе с садразамом, дефтердары, нишанджи и кадиаскеры Румелии и Анатолии. Последние были обычно активны во время «пятничных диванов» (джума дивани), когда рассматривались судебные дела. Шейх-улъ-ислам, не будучи членом государственного совета, приглашался лишь в необходимых случаях, чтобы высказать свое мнение по тем или иным вопросам. По окончании заседаний великий везир докладывал султану о результатах обсуждений; затем аудиенцию получали и другие члены совета, сообщавшие о своих делах. Решения, выносимые султаном, фиксировались в отдельных реестрах, мюхимме дефтерлери, и подлежали немедленному исполнению [484, с. 1—6]. Реализация повелений правителя осуществлялась либо через определенные ведомства, либо через «внешние» службы дворца, деятельность которых координировалась великим везиром — всевластным наместником султана (см. схему 1).

В последующие столетия структура центральной власти претерпевала существенные изменения. Одни институты постепенно теряли свое значение, сфера их влияния сужалась. Другие значительно расширялись, становились более престижными. К числу первых следует отнести многие дворцовые службы и школы, готовившие основные кадры для султанского двора, высших эшелонов столичной бюрократии и провинциальной администрации; среди вторых назовем канцелярии при садразаме и баш дефтердаре. Важными аспектами трансформации можно считать выделение ряда ведомств правительственного аппарата из сферы дворцовых служб и изменение порядка рекрутирования, подготовки и вознаграждения должностных кадров.

На уровне принятия решений перемены выразились прежде всего в падении роли Диван-и хумаюн как государственного совета. В посольских реляциях из Стамбула упоминания о султанском диване встречаются в основном в связи с практикой га- лебе дивани. Эти заседания превратились в традиционную ритуальную церемонию, где обсуждение насущных вопросов было сведено до минимума. Более того, из османского политического лексикона XVIII в. совсем исчезло понятие «куббе везирлери», а сам термин «везир» стал обозначать не ранг, а титул, который присваивался каждому трехбунчужному паше («паше первого класса» — в русских дипломатических сообщениях) вне зависимости от занимаемой им должности. В «торжественном совете» могли присутствовать все трехбунчужные паши, находившиеся в столице. В «протоколе пребывания» русского чрезвычайного посланника князя И. А. Шарбатова в Стамбуле (ноябрь 1731 г.) описаны участники подобного заседания: «А за верховным везирем шли прочия три везиря, или паши первого класса, не по чинам своим, но по старшинству их ранга, первым за везирем шел нисанджи Копроли паша 15, за ним капитан паша, І за капитан пашею последней шел тефтердарь...» [25, д. 8, я. 374об.].

В то время решения по важнейшим вопросам внешней и внутренней политики вырабатывались на диванах, проходивших пять раз в неделю в резиденции великого везира. В донесениях русских резидентов и посланников фигурируют различные виды заседаний — «генеральные советы» и «приватные советы» (с участием муфтия или военных командиров). Важно отметить, что здесь же стали проводиться и джума дивани, т. е. судебные заседания с участием кадиаскеров. В отличие от довольно редких и многолюдных «генеральных советов», продолжавших тра- Схема 1. Структура центральной власти в Османской империи XV—XVI вв.

дицию диванов мушавере, которые известны по крайней мере с начала XVII в. [см.: 70, с. 136—137, 180], круг участников «приватных советов» был невелик, но относительно устойчив. Обычно помимо главного казначея и кадиаскеров в него входили ага янычар, капудан-паша и три заместителя садразама — кяхья-бей, реис-эфенди и чауш-баши. Управляющий канцеляриями Порты реис-эфенди руководил и «посольским приказом», кяхья-бей был ответствен за решение вопросов внутренней политики, чауш-баши (бейлиф — для европейских дипломатов) осуществлял надзор за выполнением приказов Порты. Члены «приватного совета» воспринимались европейцами в качестве султанских министров, но считать их правительством в прямом смысле было бы вряд ли правильным, особенно если учитывать степень их влияния на определение политики Порты. Ведь окончательное решение, представляемое великим везиром султану, выступало как результат сложения по крайней мере трех позиций: предложений членов дивана при Порте, мнений представителей дворцовых служб и точки зрения шейх-уль-ислама как главы мусульманского духовенства.

Новшества на уровне реализации решений еще более заметны. Вслед за разделением османской казны на «внешнюю» и «внутреннюю» началось и размежевание административного аппарата на дворцовые и правительственные службы. Резиденция великого везира, выстроенная в 1654 г. вне султанского дворца Топкапы, стала символом выделения государственных учреждений в системе центральной власти. К XVIII в. этот процесс достиг значительных результатов. Именно на выделившиеся службы, принадлежавшие административо-политическому, финансовому и судебному ведомствам, легла основная ответственность за разработку и осуществление курса внешней и внутренней политики. Их штат стал пополняться лицами, обладавшими профессиональными знаниями и использовавшими их как основной инструмент для своей карьеры и обогащения. Вместе с тем перестройка механизма управления не была завершена. Так, командиры постоянного войска (пехоты, конной гвардии) оставались в структуре дворцовых служб, хотя великий везир располагал правом их назначения и смещения.

Фактически в османской политической системе на столичном уровне (см. схему 2) образовалось три центра власти: султанский двор, Порта и резиденция муфтия. Их взаимоотношения обусловливались глногими обстоятельствами общественной жизни империи и потому не могли оставаться неизменными. Показательно, что и современники не едины в своих мнениях. В зависимости от конкретной ситуации одни были склонны подчеркивать власть Порты, другие видели в решениях великого везира закулисные интриги тех или иных дворцовых вельмож, третьи указывали на возрастающее влияние улемов во главе с муфтием. Так, в годы правления Дамада Ибрагим-паши Невшехир- ли и Коджи Рагыб-паши западные и русские дипломаты еди- Схема 2. Структура центральной власти в Османской империи XVIII в.

нодушно отмечали, что страна управляется по воле великого везира; в 30—40-е годы они же много писали о решающей роли главы черных евнухов, позже — о всевластии улемов.

Впрочем, таких же взглядов придерживались и представители османской правящей верхушки. К одной из первых своих реляций А. И. Неплюев приложил сообщение своего осведомителя— моллы, который утверждал, что «кормило же сей империи хотя всегда тремя чинами правимо было, иногда везирским, иногда гулямским 16, или духовным, а иногда евнухами. Яко же во времена Мустафы салтана, отца нынешняго салтана, гуле- манской владычествовал17. При антецессоре (предшественнике) его салтан Агмете везирской 18, а ныне евнухской» [38, д. 4, л. 183].

При всей переменчивости политической ситуации в османской столице все же заметны три основных результата трансформации системы центральной власти: ослабление позиций султанского двора, повышение ведущей роли Порты и увеличение влияния улемов. Эти три фактора и определяли содержание ожесточенной борьбы внутри правящей элиты. В одних случаях султанский двор совместно с улемами пытался ограничить возможности Порты, в других — высшая столичная бюрократия выступала в союзе с улемами против всевластия султанских фаворитов.

Если обратиться к первой ситуации, то в основе ее лежат попытки обитателей Топкапы вернуть свое прежнее значение посредством ограничения власти великого везира. Показательны в этом отношении усилия очень влиятельного главы черных евнухов Хаджи Бешир-аги. Английский посол Дж. Портер полагал, что именно этот придворный, «человек большого ума и богатого опыта», оказал наиболее сильное влияние на Махмуда I, вступившего на трон в ходе восстания 1730 г. Он убедил молодого султана, что для сохранения престола и обеспечения спокойствия в стране следует жить в мире со своими соседями, не выпускать из рук власть и часто менять великих везиров, дабы ни один не мог оставаться на этом посту более трех лет [109, т. 2, с. 141 — 142].

Последнему совету Махмуд I следовал довольно исправно: за 24 года своего правления он сменил 16 садразамов, так что средний срок везирата не превышал полутора лет. Надо сказать, что и другие правители империи в XVIII в. явно придерживались принципа, сформулированного Бешир-агой. С 1703 по 1789 г. печать великого везира отбиралась и передавалась другим лицам 56 раз.

Среди садразамов XVIII в. были и выдающиеся государственные деятели, которым удавалось задержаться на этом посту более трех лет. Помимо уже называвшихся Дамада Ибрагим- паши Невшехирли и Коджи Рагыб-паши можно отметить Чор- лулу Али-пашу, Хекимоглу Али-пашу, трижды назначавшегося великим везиром и в общей сложности управлявшего страной пять лет, и Коджу Юсуф-пашу. Разумеется, срок везирата не может быть достаточным критерием качеств государственного деятеля, но, с другой стороны, недолговременное пребывание на посту главы Порты, безусловно, препятствовало раскрытию возможностей того или иного политика. Вместо реализации значительных замыслов большинство садразамов предпочитали тратить всю свою энергию на интриги, заговоры, собственное обогащение и продвижение своих сторонников. «Наученные страшным опытом везиры предпочитали покупать у фаворитов' благосклонность султана и платят за это тем, что превращаются в услужливых трусов»,— с горечью писал в начале XVIII в. автор анонимного рисале [440, с. 376].

Другой метод, которым султанский двор пытался отстоять или вернуть свои позиции, заключался в выдвижении своих кандидатов на важнейшие посты в центральном и провинциальном аппаратах. Из всех министерских постов при Порте наиболее высокой была должность садразама. Кто бы ни был негласным правителем во дворце — султанша-мать, глава черных евнухов или султанский духовник, каждый из них стремился продвинуть очередного фаворита в первые министры. Чаще всего таким лицом оказывался силяхдар («селиктар» или «меченосец»— у русских дипломатов). В числе 49 человек, занимавших пост великого везира в 1703—1789 гг., было 24 придворных, среди них— 10 силяхдаров (20,4% всех первых министров и 41,7% всех придворных). Выдвижение именно меченосцев вряд ли связано с исчезавшим воинственным духом турок-османов. Скорее всего, набиравший силу в XVII в. кызлар агасы использовал этого придворного для свержения наиболее влиятельного лица в султанских покоях — капы агасы (главы белых евнухов). Во всяком случае, в следующем столетии силяхдар — наиболее заметная фигура в султанском окружении после главы черных евнухов. Анонимный французский автор в середине XVIII в. отмечал: «Селиктар ага и кызлар ага... постоянно общаются со своим повелителем, что позволяет им, если они обладают достаточным умом и честолюбием, пользуясь его довернем, низлагать других государственных деятелей и управлять от его имени» [116, с. 339].

Один из силяхдаров действительно оказался достоин поста первого министра. Им был Шехид Али-паша, относимый историками к числу наиболее ярких политических деятелей начала XVIII в. [134; 485, т. 4, ч. 2, с. 300—305]. Однако большинство других не проявляли сколько-нибудь значительных способностей.

145

10 Зак. 232

Характерным примером подобных выдвиженцев был Быйик- лы Али-паша, ставший великим везиром в августе 1755 г. при Османе III. Тогдашний французский посол при Порте Вержен сообщал, что Али был сыном муэдзина; благодаря своему голо- су он понравился Хаджи Бешир-аге, и тот взял мальчика во дворец. С помощью кызлар агасы Али сделал быструю карьеру и еще юношей стал силяхдар агой («главным управителем султанских покоев»—по разъяснению посла). Пользовался он и полным доверием Османа III. Став великим везиром, Али, по свидетельству посла, не упускал из виду ничего, что помогло бы ему упрочить расположение монарха. «Он провел не более месяца на этом посту, но уже подарил ему (Осману) драгоценностей на сумму в тысячу мешков (кесе). Эти расходы, как бы он ни были велики, не разорили его, на таком посту хорошо наживаются, если к этому есть склонность» [286, т. 1, с. 263]. Страсть к наживе у Али-паши была. После смерти садразама его имущество было оценено в 4 млн. курушей. Сообщая об этом, А. М. Обресков объяснял, что великий везир «к взяткам єесьма падок был», к тому же «по бывшему его при салтане кредиту никакое дело миновать его не могло» [45, д. 6, л. 373об.}. В октябре 1755 г., т. е. спустя два месяца после назначения, последовала отставка и казнь незадачливого первого министра. Вержен и Обресков не расходятся в негативной оценке Али- паши как политического деятеля, хотя его трагический конец они объяснили по-разному. Вержен предполагал участие бывшего силяхдара в интригах с целью возведения на престол сына Ахмеда III, будущего султана — Мустафы III, Обресков же более склонялся к версии о «происках придворных и мздоимстве его везирском». Какова бы ни была причина падения Али-паши, объективно она связана с неспособностью султанского любимца выполнять функции великого везира.

Иными словами, практика выдвижения дворцовых кандидатов на высшие посты государственного управления не могла усилить роль Топкапы в управлении страной, зато заметно уменьшила эффективность работы правительственных служб, их влияние на местах. Видимо, эта тенденция могла иметь и более значительные негативные последствия, если бы ей не противодействовала другая, связанная с совместными выступлениями столичной бюрократической верхушки и улемов против могущественных султанских фаворитов.

Проявления подобной борьбы в политической жизни Стамбула XVIII в. видны достаточно четко. Если вернуться к истории Быйиклы Али-паши, то следует заметить, что его падению предшествовал сильный пожар в центре города, в результате чего сгорело здание Порты со всеми канцеляриями, резиденция главного казначея, подворье крымского хана, других «знатных турок до шестисот дворов, а всех до двенадцати тысяч, коли токмо не более». Большие пожары в османской столице не были случайными происшествиями, они, как правило, отмечали резкое обострение конфликтной ситуации, рост недовольства действиями правительства. Так было и в данном случае. Свой рассказ о пожаре, от которого сгорела пятая часть города, А. М. Обресков завершает сообщением об усилении «роптания» против вели- кого везира: «...И уже по скаскам многих в разных местах по улицам найдены подброшенные фитили с угрозительными билетами: весь город в пепел обратить, ежели [от] везиря вскоре не избавятся». Эти выступления заметно отразились на отношении султана к своему фавориту. Указав, что «кредит везирской у его величества весьма умаляется», русский дипломат отметил и более значительные перемены в поведении Османа III: «В делах, хотя малой важности подлежащих, ничего без совету знатных и искусных эфендиев и министров, також и наипочтительных духовных решить не может, и что к сим последним его величество пред прежним лутчую консидерацию иметь и доверенность дозволять начинает» [45, д. 6, л. 296—297].

Столь явный поворот во взглядах монарха уже предвещал скорое падение садразама. Примечательно и другое: отнятая у Али-паши везирская печать была вручена одному из тех «знатных и искусных эфендиев», о которых упоминал Обресков. Выбор султана пал на Йирмисекиз-заде Мехмеда Саид-эфенди, известного своим участием в организации первой турецкой типографии и своей активной дипломатической деятельностью, тесно связанного с той частью столичной бюрократии, которая еще в первой половине XVIII в. выступала за реформы в османской политической системе. По мнению русского резидента, это назначение вызвало положительную реакцию в столице, поскольку новый первый министр «чрез бытность его при разных европейских дворах о состоянии и интересах их от всей публики за наиболее сведующего, а о благе отечества своего веема усерднаго всегда почитался и почитается» [45, д. 6, л. 360].

Не менее показателен и другой конфликт «в верхах», разыгравшийся в 1752 г. и связанный с главой черных евнухов Ха- физом Бешир-агой. Судьба раба с о-ва Борнео, ставшего с 1746 г. «единым советником, фаворитом и правителем сей империи», привлекла особое внимание европейских дипломатов. По их довольно единодушному мнению, сменивший старого Хаджи Бешир-агу новый кызлар агасы отличался непомерными амбициями, страстью к драгоценностям и вместе с тем отсутствием опыта государственного управления и «скудостью разума» [109, т. 2, с. 143—144; 345, т. 15, с. 229—332; 487, с. 523— 526]. Особое недовольство в правящей элите вызвало то, что «помянутый кизляр ага не в одних внутренних, ко и в политических делах не токмо инфлеенцию имел, но во всем руководствовал, так что министерство Порты наималейшего ответу без ведома его дать не могло, но от оного ожидался». Суть конфликта довольно точно представлена А. М. Обресковым, который после падения Бешир-аги писал, что османские власти должны «по введенному ли в обычай все в сералье решить или как издревле обычай бывал — везирю с министерством руководствовать целая вольность оставится» [41, д. 4, л. 72].

147

10* Будучи против «введенного обычая», бюрократическая элита вновь объединилась с улемами, благо люди из окружения кыз- лар агасы вступили в открытое противоборство с муллой Ску- тари, закончившееся гибелью последнего. По свидетельству очевидцев, мусульманское духовенство, «начав вселением в народе против придворных ненависти, оной чрез краткие дни так обратили, что казалося непонятно, ибо помянутой народ, хотя от вымышлений уже давно стонал, не токмо был в тихости и из должного повиновения не выступал, а по их подущениям совсем вдруг переменился, и во всем городе иного не примечалося, как смертельной ненависти... не токмо против кизляр аги, но и самого султана». Внешним выражением перемены в настроениях народа снова стали пожары и разбросанные по всему городу «билеты» с требованием смещения главы черных евнухов. Однако в данном случае пожары продолжались почти непрерывно на протяжении трех недель (с 7/18 июня по 29 июня/10 июля 1752 г.), несмотря на отставку великого везира и аги янычар. В конце концов новый садразам Бахир Мустафа-паша и муфтий Муртаза-эфенди, добившись встречи с султаном Махмудом I, вручили ему петицию 200 улемов с требованием свержения Бе- шир-аги и обещанием сделать все для сохранения трона за Махмудом {41, д. 4, л. 65об.— 67]. Султан понял смысл угрозы и отступился от своего фаворита.

Вряд ли нужно доказывать, что альянс Порты и улемов был кратковременным явлением, что он мог возникнуть лишь по конкретной причине и был обречен на распад при изменении обстоятельств. Тем не менее в течение столетия такие ситуации складывались довольно часто, и они в определенной мере способствовали укреплению позиций Порты. Для подтверждения этого тезиса еще раз обратимся к анализу социально-политических позиций тех лиц, которые в 1703—1789 гг. назначались великими везирами. В первой половине XVIII в. придворные и провинциальные наместники, бывшие воспитанниками служб султанского двора, составляли 57,7%; военные (выходцы из янычарского корпуса и т. п.) — 19,2; представители бюрократии — 23,1% общего числа первых министров. Во второй половине века положение заметно меняется: на долю бюрократической элиты приходится 52,2% всех назначений, удельный вес придворных падает до 39,1, а военных — до 8,7%. В этой связи следует привести мнение французского посла в Стамбуле Сен-При, утверждавшего, что пост реис-эфенди во второй половине XVIII в. являлся ключевым к должности великого везира [113, с. 175]. Следовательно, упрочение позиций Порты связано не с увеличением срока везирата и не с расширением полномочий садразама, а с утверждением новой модели карьеры великого везира. Ее суть американский турколог Н. Ицкович обозначил формулой «эфенди — паша», обозначающей превращение канцелярского чиновника из числа «людей пера» (эфенди) в представителя правящей элиты (пашу) [379, с. 86].

Сопоставление сведений о карьере великих везиров с аналогичными данными по другим высшим чинам государственного механизма Османской империи показывает, что в деле пополнения рядов капы риджали, т. е. руководящих кадров, все больший вес приобретают выходцы из среды стамбульской бюрократии. По сравнению с выпускниками султанских школ, обеспечивавших ранее кадры правительственного аппарата на высшем и среднем уровнях, представители новой социальной общности были и более многочисленны, и более энергичны. Значительное увеличение числа желавших поступить на государственную службу и пройти путь «эфенди — паша» имело важные последствия. Во-первых, оно способствовало существенному расширению штатов правительственных канцелярий. Если в начале XVI в. список служащих в ведомстве садразама включал 50 секретарей и 23 ученика, то в конце XVIII в. в канцеляриях Порты было занято до 1,5 тыс. служащих разных рангов. Во-вторых, появилась многочисленная категория мюлязимов, т. е. кандидатов в ряды бюрократов, готовых на первых порах служить без всякого вознаграждения.

Приведший эти данные К. Финдлей считает, что качество работы такого аппарата было весьма низким. Не оспаривая существа этой оценки, отметим и другой вывод автора — заметное увеличение числа претендентов на канцелярскую службу отражало повышение престижности подобной карьеры в османском обществе, а в конечном счете и возрастание роли Порты в политической жизни страны [331, с. 53, 56—58].

Изучение перипетий борьбы за власть в Стамбуле XVIII в. показывает, что неизменным ее участником являются улемы — высшая прослойка мусульманского духовенства. Их активность дала основание А. А. Вешнякову считать улемов ведущей политической силой в империи. В своих предсказаниях «ближайшего конца» государства он проводил аналогию между положением Византии накануне падения Константинополя в 1453 г. и современной ситуацией в Турецкой империи, отмечая, что последняя «находится в тех же крайних терминах, в каковых была греческая, когда оную турки овладели, то есть когда духов- ныя люди первоначалство в политическом правлении имеют». Судя по высказываниям русского дипломата, действия «церковников» вообще и мусульманского духовенства в частности вызывали у него явную антипатию, поскольку он видел их стремление быть выше гражданских законов. Между тем «по самой истине и церковники равномерно с народом должны государственной нужде способствовать, яко церковь в государстве, а не государство в церкве». Вешняков осуждал и османских улемов, «что беззаконно претендуют над государем своим самим по духовным делам, когда что противу закону по их прихотям толкованному поступает, поверхность иметь» [35, д. 6, ч. 1, л. 142об.— 143, 147об.].

Рассуждения Вешнякова о роли мусульманского духовенства заставляют остановиться на проблеме соотношения светской и духовной власти в Османской империи.

Это соотношение на ранних этапах турецкой истории складывалось неодинаково. Если в XV—XVI вв. курс на утверждение единоличной власти султана означал и установление довольно жестких рамок деятельности улемов, то в дальнейшем быстрое падение военного могущества, растущие экономические трудности, подрывавшие авторитет центральной власти, вынуждали султанский двор чаще и шире использовать ислам как средство сохранения единства османского общества. Соответственно это предопределяло усиление влияния и роли мусульманского духовенства в жизни страны. Об этом писал, например, князь Н. В. Репнин, направленный в Стамбул в качестве чрезвычайного посла для ратификации Кючук-Кайнарджий- ского мирного договора. По поводу влияния улемов он замечал, что «и сам султан, когда они говорят, что закон так велит, противиться не смеет» [74, с. 504].

Характерно, что в XVII—XVIII вв. османские правители все реже вспоминают о системе султанского законодательства, созданной их предшественниками, и все чаще обращаются к положениям шариата, рассматривая его как основу государственного права. Султан Мустафа II даже издал декрет о том, чтобы кади присуждали лишь те наказания, которые предписаны Аллахом и Пророком, а все указы сообразовывали с шариатом; термин же «канун» запрещалось употреблять рядом со словом «шариат» [348, с. 63]. Судя по описи имущества одного из ведущих чиновников финансового ведомства второй половины XVIII в., в его обширной библиотеке не оказалось ни единой копии султанских канун-наме. Ни одно серьезное мероприятие не начиналось без фетвы шейх-уль-ислама. Духовенство прочно держало в своих руках контроль над всеми отраслями науки и культуры.

Вместе с тем изучение общественной жизни Османской империи не показывает, вопреки утверждениям Вешнякова, заметных сдвигов в соотношении между светской и духовной властью. Объяснение этому парадоксальному на первый взгляд явлению следует искать в самом духовенстве.

Характеризуя позицию улемов в средневековом мусульманском мире, современные исследователи подчеркивают, что они принадлежали к элите общества, но их доступ к политической власти ограничивался правовыми и религиозными вопросами. По мнению американской исследовательницы Марсо, духовенство занимало срединное положение между правителями и подданными, но не идентифицировалось ни с народными массами, ни с власть имущими. Подобный статус позволял ему не только выступать в качестве учителей, судей, проповедников или теологов, но и выполнять важную политическую роль советников, доверенных лиц, посредников, выразителей мнения различных групп населения ([406, с. 131; также см.: 499, с. 503—505]. Менее изучена экономическая активность духовных лиц (управителей вакфного имущества, опекунов и гарантов различных сделок).

Функциональный анализ роли османских улемов позволяет лучше понять позицию духовенства как особой группы в рамках господствующего класса. Однако он недостаточен, ибо дает статичную картину и не учитывает перемен, которые вызывались развитием общественных отношений. іЧежду тем на протяжении XVII—XVIII вв. изменилось не только значение деятельности духовенства. Обнаружилась тенденция к быстрому росту его рядов, к расширению и усложнению внутренней иерархии. Для новой ситуации показательны данные Баркана о составе населения г. Ларисы (Енишехира) в Фессалии. Согласно реестру 1454 г., в городе насчитывалось 360 мусульманских семей: 217 занимались ремеслом или торговлей, 113 были учтены без указания профессии (по мнению ученого, их следует отнести к числу земледельцев), 30 были связаны с выполнением административных и религиозных обязанностей. В 1700 г. в Ларисе было зафиксировано уже 756 мусульманских семей. Количество ремесленников и торговцев среди них почти не увеличилось (257), зато резко возросла численность военно-административного аппарата и духовенства. В городе, где проживало не белее 5 тыс. человек, оказалось 10 мударрисов, 12 кади, 8 шейхов дервишеких обителей — завие, 71 имам, 57 муэдзинов [271, с. 171]. Разбухший слой улемов становился все более паразитическим.

Внутри духовенства заметно усилился процесс дифференциации, приведший к довольно четкому выделению двух основных групп. Одну из них составили представители низшего духовенства (квартальные имамы, деревенские муллы, муэдзины, служки в мечетях, учащиеся медресе), жившие примерно в таких же условиях, как и основная масса трудового населения, и выражавшие, как правило, взгляды и чаяния крестьянства и торгово- ремесленного люда в городах.

В другую группу ЕОШ л и собственно улемы. От низшего духовенства они отличались не только уровнем образованности или занимаемыми должностями (мударрисы, кади, кадиаскеры, шейх-уль-исламы), но и значительными состояниями и тесными связями с правящей верхушкой империи [см.: 501]. Растущая изоляция от прежних источников пополнения своих рядов, заметное сближение со светскими феодалами оказали большое влияние на взгляды улемов и их деятельность. В их среде возросла роль богатства и личностных связей, т. е. тех факторов, которые во многом определили разложение военно-бюрократического аппарата империи. В итоге для улемов стали типичны пороки, которые распространились и в других группах правящего класса: интриги, шантаж, коррупция, непотизм. В анонимном рисале начала XVIII в. отмечалось: «Великие муфтии уже не те, что были раньше, а кадиаскеры из-за своей низости могут, не краснея, безнаказанно продавать места кади, не проверяя прав кандидатов. Среди мюлязимов можно видеть простых секретарей, воевод, субаши и прочих лиц всех сословий, которые благодаря деньгам бессовестно пришли на место мударрисов или кади, чтобы торговать справедливостью» ;[440, с. 376].

Разумеется, позиция улемов не может быть сведена лишь к заботам о личной выгоде. Будучи наиболее образованной частью общества, они, вероятно, достаточно хорошо представляли себе состояние империи. Русские и другие иностранные представители при Порте постоянно отмечали активность улемов при обсуждении важнейших вопросов внешней и внутренней политики в диванах, собираемых великим везиром. Основываясь на этих сообщениях, можно было точно определить роль третьего центра политической активности в Стамбуле. Особый интерес вызывает отношение улемов к мерам, направленным на повышение авторитета центральной власти и улучшение деятельности государственного аппарата. Некоторые такие действия явно задевали определенные традиционные институты или порядки и соответственно интересы мусульманского духовенства.

В среде сторонников подобных новшеств возможности ответных акций совсем не преуменьшались. Об этом можно судить по материалам посольства в Россию (1731—1732), уже упоминавшегося Йирмисекиз-заде Мехмеда Саид-эфенди. В журнале, который вел во время всей поездки сопровождавший посла капитан-поручик Преображенского полка Федор Ушаков, отмечены мероприятия, связанные с приемом Саид-эфенди в России, и сделаны краткие записи о беседах с послом. Когда Ушаков завел разговор о том, что предпринял бы посол, став великим везиром, тот прямо ответил: «Две вещи: первое ж зделал... ле- гулярное войско, токмо по нашему закону и по волности народу того невозможно... Второе — чужастранных министров бы из Царяграда всех выслал, понеже наши иные министры того в месяц не сведают, а они в один день знают и уведомляют в свое государство...» [26, ч. 2, л. 85об.— 86].

Приведенный ответ примечателен тем, что показывает ясное понимание этим османским политическим деятелем не только необходимости военных реформ и роли дипломатических контактов, но и препятствий, стоявших на пути нововведений. Одним из них он считал «наш закон», иными словами, мусульманское право. По сути же дела, Саид-эфенди имел в виду не столько сами нормы шариата, сколько их использование представителями духовенства. Ведь призывы законоведов к защите шариата могли бы стать эффективным средством мобилизации масс против деятельности реформаторов.

Между тем восприятие нововведений различными лицами духовного звания оказалось неодинаковым. Фактически реформаторы и улемы далеко не всегда занимали противоположные позиции. Даже такие новшества, как открытие типографии и учреждение военно-инженерной школы, не привели всех духовных лиц в лагерь противников реформ [об этом см.: 184; 219]. «Благоразумие» столичных улемов во многом напоминает отношение виднейших каирских шейхов к событиям городской жизни XVIII в. Опираясь на материалы хроники Джабарти, Марсо подчеркивает зависимость экономического благосостояния улемов от их взаимоотношений с представителями власти (в данном случае — с мамлюкскими беями). Материальное богатство духовенства, по ее мнению, не было естественным результатом профессиональных занятий, оно скорее было побочным продуктом, появлявшимся чаще всего в экстраординарных условиях. Ожесточенная борьба за власть между различными группировками мамлюков значительно повышала роль духовенства как возможного союзника или по крайней мере посредника для соперничающих сторон. Однако щедрость беев, способствовавшая обогащению шейхов, была небескорыстна: чем богаче становились виднейшие улемы Каира, тем теснее оказывались их связи с правящей верхушкой. Эта тенденция отчетливо проявилась в ходе социальных конфликтов: в то время как низшее духовенство активно участвовало в выступлениях городского населения, наиболее богатые и влиятельные шейхи Аль-Азхара, как правило, стремились к сохранению порядка и спокойствия 1405; 264].

Связи высшего мусульманского духовенства Каира с местными беями в чем-то схожи со взаимоотношениями стамбульских улемов с Портой и султанским двором. В противоборстве этих двух центров политической власти высшее мусульманское духовенство попеременно поддерживало то одну, то другую сторону, что позволяет говорить об усилившемся конформизме улемов, продиктованном интересами личной выгоды, соображениями карьеры, желанием возможно дольше удержаться на доходных и престижных постах.

Вместе с тем на протяжении XVIII в. в политической жизни османской столицы не было случая, когда бы высшее духовенство во главе с муфтием выступило против Порты и султанского двора, борясь за политическое лидерство. Даже определяя свое отношение к попыткам «гяурских» нововведений в Османской империи, улемы руководствовались не корпоративными соображениями, а либо личной выгодой, либо тем пониманием интересов государства, которое было им присуще как представителям правящей элиты. По существу, они не воспринимали себя как группу, самостоятельную по отношению к государству и способную, как полагал Вешняков, диктовать ему свою волю. Видимо, процесс внутреннего размежевания достиг такой степени, что стал серьезным препятствием на пути усиления позиций мусульманского духовенства в общественной жизни. Образование трех центров власти в столице можно рассматривать как одно из основных выражений перемен в османской политической системе. Вне зависимости от возможностей и роли каждого из них их сосуществование и постоянное противоборство в какой-то мере возмещало нарушенное равновесие сил. Поэтому, хотя непосредственное участие султана в управлении страной резко сократилось, принцип деспотической власти не был поколеблен. Другим следствием трансформации следует считать заметное укрепление позиций Порты в механизме центральной власти и повышении деловой компетентности ведущих государственных сановников (риджалей), что обеспечивало более реалистическую оценку ими внутреннего и международного положения империи. Третьим важнейшим результатом «перераспределения ролей» стало уменьшение возможностей своевременного принятия нужного решения, заметное усиление неустойчивости политического курса.

<< | >>
Источник: Мейер М. С.. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса.— М.: Наука. Главная редакция восточной литературы.— 261 с.. 1991

Еще по теме Перестройка государственного механизма: султанский двор и Порта в структуре центральной власти:

  1. 4.Структуры высших органов государственной власти и управления.
  2. КОММЕНТАРИИ к ПРИМЕРНОЙ СТРУКТУРЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ ФРАНЦИИ 1
  3.   6. ПЕРЕСТРОЙКА СТРУКТУРЫ ДЕЙСТВИЯ ПРИ ФОРМИРОВАНИИ НАВЫКА  
  4. ПРИЛОЖЕНИЕ 4 ВЫСШИЕ И ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ В 16-20 ВВ.
  5. УСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ В ЦЕНТРАЛЬНЫХ РАЙОНАХ СТРАНЫ.
  6. Современный механизм государственного программирования
  7. 1. Установление Советской власти на Украине. Брестский мир. Предательство Центральной рады. Начало иностранной военной интервенции
  8. Экспансия новых религиозных движений как угроза сохранения национальной и государственной идентичности государствами Центральной Азии в эпоху
  9. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ
  10. Лекция 5 ФОРМЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ
  11. ОРГАНИЗАЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ
  12. Тема 6. Система органов государственной власти в РФ
  13. Местные органы государственной власти
  14. Механизм и виды негативного влияния повреждения родовой структуры на жизнь семьи и ее членов
  15. КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ СХЕМА РАБОТЫ ПОРТАЛА ЭВРИКА.РУ
  16. ГЛАВА XXIII О ГОСУДАРСТВЕННЫХ СЛУЖИТЕЛЯХ ВЕРХОВНОЙ ВЛАСТИ
  17. Монархия и тирания Формы государственной власти
  18. Глава V Местные органы государственной власти