2. Народность и партийная “евгеника”

Многое в текущей истории перестало бы казаться непонятным или, наоборот, само собой разумеющимся, если отбросить определенные табу, ограничивающие контакт исследователя с жизнью и охраняемые фатальной склонностью общества к банальному.
Эти табу, в частности, касаются генетических мотиваций политической борьбы, иными словами сферы, в которой измерение власти пересекается с измерением расовой и кастовой наследственности. Бесспорно, в умолчаниях подобного рода играют роль комплексы, возникшие в итоге II-й мировой войны. Это не избавляет нас тем не менее от факта, что в мировозрении всех международно известных политических сил, окончательно сформировавшихся к XIX веку, имплицитно заложены элементы расизма и социал-биологизма, представляющего собой, по сути, некий “социальный расизм”—. Борьба каст действительно является намного более древним, серьезным и далеко идущим явлением, нежели борьба рас. Социал-дарвинисты и эпигоны Гобино чрезмерно раздули историческую значимость последней, в то время как эпоха сугубо межрасовых столкновений практически совпадает с новой историей, началом образований колониальных империй и сознательного похода против духовного традиционализма. Иными словами, расизм в современном общепринятом смысле исторически связан с окончательным проявлением современных же мондиалистских тенденций. Традиционное общество в большинстве примеров было многорасовым, но линии конфронтации внутри него не проходили через сугубую биологию. Ориентация на принципиальное знание, исходящее из внечеловеческого источника, дает возможность игнорировать чисто имманентные различия. Однако различия человеческой природы, обусловленные врожденными кастовыми модальностями, имеют прямое отношение к тому, как само это знание используется обществом, к судьбе откровения в истории. Поэтому конфликт между кастами входит в жизнь традиционной цивилизации. С крушением “вертикальной” перспективы духовные типы людей, соответствующие кастам, не перестают воспроизводиться, но искажаются и вырождаются, и их противоборство приобретает черты той политизированности, отчужденности и механицизма, которые позволяют маскировать его под борьбу классов. За столкновением экономических интересов кроется драма генотипов, стремящихся обеспечить свой приоритет или, по крайней мере, выживание в политическом пространстве. Генотип, а не его носитель на самом деле стремится выступать как подлинный субъект полиса. Это отчетливо видно на примере парламентов кризисного периода, еще не нивелированных “новоделов” интегральной “истеблишментизации”. Известно, что один из наиболее болезненных и вместе с тем табуированных упреков в адрес большевиков является упрек в генетической неавтохтонности, проще говоря, в том, что значительную часть кадровых революционеров составляли выходцы из черты оседлости. Парадоксально, по крайней мере на первый взгляд, что при таком солидном космополитическом параметре, заложенном как бы в саму субстанцию партии с самого начала, она тем не менее оставалась органически народным учреждением. Весь этот космополитизм не помешал партии сразу же после прихода к власти начать осуществлять с железной последовательностью программу “пролетарской евгеники”, отсеивающей всех, имеющих отношение к “бывшим”, от сколько-нибудь значимых социальных перспектив и дающей зеленый свет в первую очередь наиболее обездоленным интеллектуально и образовательно элементам. Разумеется, принципом этой “контревгеники” был изначальный фундаментальный антиэстетизм, в конечном счете все та же ненависть к личностному и фетишизация количества. Однако в результате партия, оставаясь мондиалистским инструментом, одновременно становилась еще и орудием евразийского порядка, своего рода инструментом евразийской судьбы. Этот момент выступает еще острее, если учесть, что пораженные в правах “бывшие”, как всякий правящий класс с давней историей, в той или иной степени космополитичны по самой своей природе, стало быть, если не генетически, то, по крайней мере, структурно и даже психологически имеют по сравнению с народными низами больше общего с еврейской диаспорой (включая и наиболее обездоленные ее элементы). Выполняя контревгеническую программу антиэлитизма, (а не выполнять ее этот идеальный механизм контроля не мог), партия неизбежно должна была на каком-то этапе освободиться и от космополитического элемента в своих аппаратных структурах.
Это было частью ее самореализации, частью той специфической евразийской судьбы, которую она активизировала33. Механизм партии как института судьбы устроен так, что все новые слои должны вовлекаться в статус “бывших”, по мере того как к политическому солнцу поднимаются все более донные слои социального субстрата: происходит актуализация в виде нормы тех планов ментализации, коллективной души, которые еще вчера были грезой утописта или судебного психиатра. Так, сначала вполне естественно “бывшими” являются низвергнутые правящие классы, затем вчерашние красноармейцы из крестьян, потом партийцы из еврейских интеллигентов, наконец, сталинисты из батраков и пролетариев, далее хрущевцы из советской неоинтеллигенции, потом опять -таки из общенародного симбиоза постинтеллигентов и постпролетариев... По мере углубляющейся актуализаии антиэлитного, антиличностного (процесс, идущий неровно, где-то по спирали, и, конечно, отнюдь не с тотальной эффективностью) растет выпадающий в осадок слой разнообразных “бывших”, между которыми идут интенсивные процессы взаимодействия, отбора, слияния... Вчерашние политические враги становятся историческими союзниками. Это органический процесс формирования диссидентуры в самом широком смысле демдвижения, ибо суть демдвижения в вынужденной обусловленной34 солидарности весьма пестрых элементов, которых объединят прежде всего то, что все они “бывшие”. Таким образом, они являют собой как бы негативый слепок реализуемой партией судьбы. Партия, осуществляя заданную в своей структуре народность, творит из бывших некий параллельный “теневой народ”. Этот “теневой народ” плюралистичен и находится в оппозиции тому институту, который курирует автохтонную судьбу. Стало быть, этот народ неизбежно промондиален в своих ориентациях и даже бессознательных симпатиях. Важнейшим моментом контревгенической практики оказалось то, что она очень быстро превратилась в средство социально-расовой самозащиты евразийских низов, тех людей, которые вне партийной протекции проиграли бы в конкурентной борьбе. Благодаря антиэлитной избирательности режима именно наиболее обедненные от природы элементы получили возможность не только выжить, но и сделать карьеру. Народу в целом это нанесло колоссальный ущерб, ибо протежируемое “дно” закрепилось в качестве этнической доминанты35. Евразийское имперское начало в итоге оказалось импотентным при сколько-нибудь длительной конфронтации с мондиализмом. Кроме того, сама партия с роковой неизбежностью исчерпала ресурсы дальнейшей дегуманизации и впала в зависимость от своих же “клерков”, “белых воротничков”, партийной интеллигенции. Трудно точно оценить ту роль, которую технический аппарат (референтура) сыграл в политическом кризисе властных структур. Можно лишь отметить, что партийная интеллигенция в отличие от выборных функционеров всегда связана с: а) “бывшими”, б) КГБ, в) международными инстанциями, без чего она не могла бы профессионально действовать; и, во-вторых, что “клерки” (аппарат) всегда и всюду были источником кризиса и поражения своих патронов. Возвращаясь к началу этой главы, повторим: многие веши проясняются в свете той борьбы, которую носители конфликтующих генотипов ведут за то, чтобы обеспечить себе историческую преемственность, дать своей наследственной модальности социальный шанс... Скажем, полемика вокруг 6-й статьи конституции. Для одних ее сохранение — это гарантия социально-расовой защиты, ее отмена — их уход в историческое небытие. Для других, наоборот, упразднение 6-й статьи — долгожданный реванш, та неизбежная драматическая развязка, когда партия, обратив в “бывших” кого только возможно, в итоге делает “бывшей” сама себя и клепсидра исторического равновесия переворачивается. Не может быть никакого сомнения в том, что эта социальная мясорубка, кончающаяся самоубийством главного действующего лица — партии, является фундаментальной частью сознательной стратегии мондиализма. Он действует всегда в теснейшей, почти симбиозной связке с автохтонным началом, использует его как инструмент, подводит к кризису и конфликту с собой и затем побеждает. “Общее” математически предопределено выигрывать у “частного”.
<< | >>
Источник: Гейдар Джемаль. ОСВОБОЖДЕНИЕ ИСЛАМА (сборник текстов). 2004

Еще по теме 2. Народность и партийная “евгеника”:

  1. III. О Совете Народных Комиссаров и Народных Комиссариатах АМССР
  2. ПАРТИЙНЫЙ АППАРАТ
  3. НАРУШЕНИЯ ПАРТИЙНЫХ НОРМ
  4. ПАРТИЙНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
  5. ПЕРВИЧНЫЙ ПАРТИЙНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ
  6. ПАРТИЙНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
  7. ПАРТИЙНОСТЬ ЛИТЕРАТУРЫ
  8. Глава VI ПАРТИЙНОСТЬ И КЛАССОВОСТЬ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  9. Партийный политик
  10. 3. ВСЕРОССИЙСКАЯ ПАРТИЙНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ10
  11. Глава четвертая ПАРТИЙНОСТЬ БЫТИЯ ФИЛОСОФИЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ
  12. 1. ПАРТИЙНАЯ КОМАНДИРОВКА В КРОНШТАДТ