>>

ВВЕДЕНИЕ

Различие или противоположность взглядов в решении проблемы взаимоотношения логики и структуры языка1 в истории развития науки были обусловлены тем, что языкознание и логика базировались на самых разнообразных философских положениях.
В этой области и по сей день происходит оживленная дискуссия, привлекающая теоретические концепции различных направлений. В советской науке эта проблема привлекает внимание ученых в связи с разработкой как общих гносеологических вопросов в рамках диалектического материализма, так и конкретных разделов логики и языкознания. В истории языкознания ясно выделяются три основных направления в решении данной проблемы, причем сущность их в некоторой степени раскрывается в их названии, которое закрепилось за ними по признаку господствовавшей в каждом из этих направлений методологии. Логическое направление прочно держалось в языкознании и особенно в школьных грамматиках вплоть до середины XIX века. Из теоретических глашатаев этой школы наиболее известен К- Ф. Беккер, автор книг «Организм языка» и «Грамматика немецкого языка»2. Проблема логики и грамматики решалась Беккером в плане отношения их как органического единства, тождественного внутри себя. Общее решение приводит его к выводу о совпадении, тождестве логических и грамматических категорий, как об этом он прямо и заявляет: «В языке логическая форма понятия и мысли слита с грамматической формой». Метафизический, односторонний подход Беккера к природе языка и мышления привел его к прямому отождествлению этих явлений и надолго дискредитировал вообще всякое обсуждение проблемы логики и грамматики. Развивавший после Греча логическое направление в русском языкознании Ф. И. Буслаев в некоторой мере упрочил в науке логические взгляды. Проблема логики и грамматики в философском аспекте представлена в истории языкознания и точкой зрения кантианской философии в лице немецкого лингвиста и философа Маутнера, озаглавившего свой трехтомный труд в подражание «Критике чистого разума» Канта «Исследованием по Критике языка»2. Маутнер целиком придерживается основ философии Канта о природе человеческого познания и пытается подкрепить его систему своим исследованием в области языка. Маутнер больше озабочен не выяснением проблемы отношения языка и мышления, логики и грамматйки, хотя третий том его труда посвящен специально этой проблеме, а тем, чтобы доказать абсолютно субъективный характер языка и мышления, логики и грамматики. Язык и мышление рассматриваются Маутнером как идентичные явления. Возникновение другого, противоположного логицизму направления в языкознании —- психологического — объясняется, с одной стороны, расцветом психологии и, с другой— отрицательной реакцией лингвистов на логицизм, оказавшийся неспособным разрешить многие вопросы развивающегося языкознания. Наука о мышлении, занимавшаяся ранее исследованием вопросов логического строя, форм мысли в общефилософском плане, становится наукой о «душе», объектом изучения которой является уже психика индивидуума. Штейн- таль, затем Пауль, Габеленц, в России Фортунатов, Потебня стремились построить всю теорию языка на принципах психологии. Истоки психологического направления в языкознании, пожалуй, надо искать еще в философии языка Вильгельма Гумбольдта.
Гумбольдт сделал первый шаг к психологизации языка, вернее подготовил почву для этого, ибо сам он еще постоянно оперировал философским пониманием мышления. Несмотря на множество удивительно тонких рассуждений о языке как органе мышления, о неразрывной связи деятельности духа и языка, о форме языка, Гумбольдт настолько сближает мышление и язык в сфере их национальных особенностей, что между ними фактически трудно провести различие. Две главные линии исследования Гумбольдта приводят к выводу, что национальная форма духа находит свое непосредственное выражение в языке, что язык есть прямое зеркало психики, духа народа. Психологисты затем довели эти положения до крайнего предела, связав язык с «духом» индивида, ликвидировав всякую теорию мышления как объективно правильного отражения в сознании человека объективной реальности и в корне изменив тем самым проблему отношения языка и мышления, сформулировав ее как проблему отношения индивидуальной психики, «души» и языка. Объектом изучения философии становится преимущественно не «идея», не «дух», а психика индивидуума, т. е. сознание человека, но не с гносеологической точки зрения, как это было, например, в немецкой философии, а с психологической, развивавшейся теперь Гербартом, Спенсером, позже Вундтом и др. Такой поворот в философии безусловно должен был сменить и методологические принципы языкознания. Один из основателей младограмматической школы Пауль, признавая, что вся предыдущая история языкознания была историей борьбы методов, принципов науки, сознательно выбирает психологию в качестве руководящей философской науки о языке. «В действительности есть только одна настоящая наука о духе — это психология как наука о законах духа»3, — писал он. Штейнталь, а затем и младограмматическая школа — Г. Пауль, О. Габеленц и др., в России — Ф. Фортунатов, М. Тулов и др. — прочно внедрили психологию в науку о языке. Позже психологическую линию в русском языкознании продолжали, хотя и своеобразно, А. Потебня и в некоторой степени А. Шахматов. После философии языка и рациональной грамматики логистов, метафизически решавших общую проблему отношения языка и мышления, возникшее в языкознании психологическое направление по особому поставило проблему отношения логики и грамматики. В связи с тем, что психологисты повернули всю науку о мышлении человека в сторону индивидуализации сущности мышления, признав действительными психические процессы индивидуального сознания или резко разделив два плана рассмотрения мышления — логический (обший) и психологический (индивидуальный), — прежняя постановка проблемы отношения логики и грамматики, естественно, должна была быть пересмотрена. Представители первой разновидности психологической школы признали вообще незаконной саму проблему отношения логики и грамматики (Штейнталь и др.), а представители второй разновидности этой школы превратили данную проблему в проблему противоречия логики и грамматики (Вундт, Дейчбайн и др.). И в том, и в другом случае проблема отношения логики и грамматики, для языкознания имеющая смысл в плане единства содержания и выражения, оказалась повернутой в другую сторону — в сторону доказательства несовпадения, несовместимости, противоречия логических и грамматических категорий. Психологисты исходили из следующих положений: 1. «Каждый язык имеет свою особую логику, и явления языка объясняются индивидуальной логикой самого языка, а не логикой общечеловеческого мышления»1. 2. «Строение языков зависит не от логических отношений понятий, не от реальных отношений предметов, а от образа индивидуальных представлений тех и других»4 5 6 7. Психологисты собрали множество аргументов для доказательства того, что логические категории ни в какой мере не соответствуют грамматическим и более того — что они не имеют никаких точек соприкосновения. Как выразился Г. Штейнталь: «Языковые и логические категории являются несовместимыми понятиями, которые соотносятся друг с другом как понятия круга и красного»8. Пороком школы психологистов было их субъект^вно- идеалистическое учение о мышлении человека, отрицание объективной правильности мышления как в индивидуальном плане, так и в общечеловеческом. Это привело их к раздвоению мышления, к отрыву логики мышления от психологии мышления, к искажению сущности единого человеческого мышления. Отрыв языка от действительности логического мышления человека был в этом случае неизбежным следствием. Так одна крайность — тождество логики и грамматики — сменилась другой крайностью — разрывом языка и мышления. Некоторые представители языковедческой науки более позднего времени пытались вырвать языкознание из кризиса, в который оно вступило в связи с эмпирическим формализмом своей методологии, и преодолеть тот раскол в теории, который был вызван противостоящими направлениями — логическим и психологическим. Так, датский лингвист О. Есперсен старался найти середину в двух этих крайних направлениях. Результатом его попыток, изложенных в монографии «Logic and Grammar» (1924) и книге «The Philosophy of Grammar» (1924), явилось некоторое механическое объединение двух противоположных концепций без коренной переработки самих основ теории языка. Если логисты утверждали, что язык и есть логика, а психологисты утверждали, что язык алогичен, то Есперсен, сглаживая крайности, считает язык и не алогичным, но и не педантично логичным. Он возражает Габеленцу в том, что язык управляется только индивидуальной психикой говорящего, но одновременно ратует за здравую логику, логику живого языка8. Есперсен пытается найти и общие закономерности в языке, не зависящие от индивидуума. Эти общие закономерности языка он связывает с логическими категориями мышления, но различает две логики у человека. Одна логика мышления — это логика, которая нам преподается в школе, другая — это логика, которую он называет практической ежедневной логикой (a practical everyday logic). Отдавая дань логической стороне языка, Есперсен не мог удержаться даже в этой своей половинчатой позиции, ибо он присоединяется и к психологической трактовке языка, хотя с оговорками против крайнего индивидуализма Габеленца. Более того, Есперсен прямо признает грамматику психологическим учением или, как он выражается, частью лингвистической психологии или психологической лингвистики. Система грамматического учения Есперсена, хотя и не отличавшаяся строгой последовательностью, сыграла тем не менее положительную роль в решении проблемы логики и грамматики, вызвав большой интерес среди языковедов. Выдающийся русский лингвист А. Шахматов подошел к проблеме языка и мышления с психологической концепцией, однако реализовал ее в этой области скорее на словах, а по существу в сильной степени поколебал устои психологического учения. Его понимание психологии мышления часто подменяется логическим, а под термином «психологический» выступает гносеологическое объяснение вопроса. Однако теория мышления и языка Шахматова в общем направлении все же идет в русле психологической науки. А. Шахматов для своего времени далеко продвинул учение о синтаксисе языка (проблема предложения, проблема членов предложения, вопрос об односоставных и двусоставных предложениях, соотношение, взаимодействие и связь единиц мышления и единиц речи) — в этом его огромная заслуга. В теоретическом объяснении грамматики языка А. Шахматов довел психологическое направление до того пункта, когда оно неизбежно должно было уступить место диалектико-материалистической науке о мышлении. Несмотря на то, что аргументация последователей антилогического направления, казалось бы, была всесторонне разработанной, тем не менее их общий вывод о несовместимости логических и грамматических категорий не встретил всеобщего одобрения. И после этой критики логического направления в языкознании делались неоднократные попытки совместить области логики и грамматики. Сошлемся на концепцию М. Дейчбейна9, пытавшегося" примирить психологию и логику с грамматикой. Дальнейшее исследование проблемы взаимоотношения логики и грамматики, опиравшееся уже на богатый материал критического анализа как логического, так и психологического направлений, характеризуется тем, что языковеды и логики начинают более ясно осознавать, что сущность проблемы заключается не в столкновении непримиримых противоборствующих сил — с одной стороны логического мышления, а с другой — языкового выражения, а прежде всего в особенностях выражения мышления в языке как в сравнительном плане (многие языки), так и в одном конкретном языке, располагающем обширным арсеналом средств (к этому времени достаточно хорошо исследованных), постоянно взаимодействующих в своих функциях передачи в высказывании определенного мыслительного содержания (учение о морфологии и синтаксисе, исследование функции порядка слов, интонации различных видов предложений — от сложного до безличного, историческая характеристика развития грамматических форм и категорий в языках и т. д.). Так, автор «Очерка логической структуры предложения» А. Сеше \ исследуя вопрос о взаимоотношении логических категорий и частей речи, исходит прежде всего из того положения, что язык обладает своими особыми качествами, предназначенными для грамматического выражения связей понятий. Логика же в свою очередь «не внешняя» по отношению к человеку и вещам, она — в нас, в том, что мы думаем о вещах, она зависит от нашего подхода к вещам, и логический кадр является как бы проекцией кадра воли на план чистого разума10 11. В его концепции чувствуется стремление оживить старую логику, сделать ее пригодной для языкового анализа и одновременно ограничить психологический индивидуализм, но этот двойственный план оказался у Сеше не только методическим приемом, но и двойственным содержанием его теории, колеблющейся между объективной логикой и субъективными законами разума и языка. Ш. Серрюс утверждает, что грамматика — это прежде всего порядок в языке12. Серрюс признает, что язык выражает логическую мысль, но в связи с тем, что грамматика имеет прагматическую цель, язык соответственно этой цели и строит, так сказать, свою логику. Нельзя ожидать, что логические и грамматические категории находятся в прямолинейных отношениях. Если раньше (например, еще греческие мыслители) строили учение о структуре мысли, целиком беря ее из структуры языка, то сейчас, говорит Серрюс, необходимо учитывать то обстоятельство, что язык имеет свои законы сочетания слов, отношений слов, и эти формальные законы языка нельзя отождествлять с правилами мысли1. Серрюс показал более гибкий подход к проблеме, освободив ее от необоснованного упрощения, наблюдавшегося в полемике между логицистами и психологистами. Кутюра13 14 не подвергает сомнению, что логический строй мысли выражается в языке, но он утверждает, что языковые формы богаче, в нем много дериваций. Логическая идея, по его мнению, более проста и лежит в основе многих языковых форм. Сравнивая естественный и искусственный языки по их «логичности» и «простоте», Кутюра, находясь в некоторой степени под гипнозом традиционного противопоставления «бедности» логики и «богатства» языка, отдает предпочтение искусственным международным языкам. В. Брендаль15 также считает обоснованным привлечение логических категорий к анализу структуры языка, в частности к его морфологическому составу. Брендаль относится к числу тех языковедов, которые возлагают определенные надежды на союз логиков и грамматистов16, но он ставит предварительным условием точное определение предмета и задач как логики, так и языкознания. Брендаль делает большой уклон скорее на взаимоотношение наук, чем на взаимосвязь логической структуры мышления и его языкового выражения. Ф. Брентано17 склонен думать, что язык, будучи связан с логическим мышлением, является ненадежным звеном в этой связи, так как часто служит цели, разрушающей ясность мышления (омонимы, синонимы, например). Язык симулирует реальность объектов, предметов, когда речь должна идти о мыслительных предметах (кентавр — объект моей мысли, а в действительности он не существует). Действительный априоризм логических форм многократно использовался в литературе для невыгодного в отношении к логике ее сравнения с языком, но на самом деле этот аргумент чаще всего свидетельствовал о том, чтб логика и грамматика как разделы соответствующих наук изучают разные стороны единства языка и мышления с разной глубиной и широтой охвата явлений. Психологический подход к логике языка с позиций бихевиоризма опирается на общее положение о необходимой и всесторонней связи языка и мышления, но ситуативный характер протекания мышления, изучаемый в этой психологии поведения человека на основе кодового принципа (говорение — кодирование, восприятие — раскодирование), в изложении бихевиористов отделяется от «логического» мышления. Миллер 1 утверждает, что законы логики не есть законы динамического мышления, силлогизм, например, есть только реконструкция извилистого психологического процесса. В жизни человек видит и распознает межсловесные связи, не обращая внимания на логические формы. Миллер полагает, что человек не станет утверждать, что «если все цветы растения, то все растения — цветы», тогда как он спокойно примет «если все А суть В, то все В суть А». Здесь мы встречаемся с третьим аспектом проблемы логики и грамматики (первый — разноприродные явления сами по себе; второй — логика изучает не то, что грамматика) — логика мышления простого человека часто расходится с так называемой научной логикой. Как легко видеть, этот третий аспект — результат еще одного смещения плана исследования — смещения в сторону соотношения стихийного и «обученного» мышления человека; проблема же отношения логики и грамматики в плане единства выражения и содержания осталась неисчерпанной18 19. Итак, проблема логики и грамматики в том или ином виде входит составной частью в круг теоретических вопросов языкознания и логики. Она оставалась, можно ска- эать, пробным камнем методологии различных направлений, неизбежно затрагивавших вопросы языка и мышления при разработке грамматических теорий. С развитием науки эта проблема постепенно освобождалась от упрощенных представлений и приобретала все более глубокий характер. В сферу исследования она входит теперь не как проблема совместимости, противоречия или непримиримости логических и грамматических категорий, а как проблема отношения содержания и выражения в языке, решение которой позволит создать теорию, адекватно описывающую структуру языка. Положение диалектического материализма о связи мышления с языком должно служить исходной базой при разработке этой теории.
| >>
Источник: Колшанский Геннадий Владимирович. Логика и структура языка.. 2012

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. ВВЕДЕНИЕ
  2. .ВВЕДЕНИЕ
  3. I. ВВЕДЕНИЕ
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. Введение
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. ВВЕДЕНИЕ
  13. ВВЕДЕНИЕ
  14. ВВЕДЕНИЕ