<<
>>

О нравственной стихии в поэзии на основании исторических данных

По поводу вопроса о современном направлении русской литературы. Сочинение Ореста Миллера на степень магистра русской словесности. СПб., 1858 Книжонка не стоит серьезного разбора, и мы хотели было промолчать о ней, как молчали мы о «Правде о мужчине и женщине», «Печатной правде», «Минутах уединенных размышлений», «Сонниках», «Оракулах» и тому подобных бестолковых изделиях писательного мастерства.
Разборы подобных книг составляют подвиг, и подвиг весьма неблагодарный. Нужно их уничтожить, а для этого надо следить за ними из строки в строку, потому что каждая строка в них заключает в себе непременно или ложь, или чепуху. Недавно в «Русском вестнике» совершил такой подвиг над «Печатной правдой» г. Жемчужников. Разбор его превосходен, но зато он вышел гораздо обширнее самой книжонки, для которой написан. К счастью еще, книжонка была невелика, и предмет ее в высшей степени интересен и важен теперь для всей русской публики. Но что прикажете делать с длинной диссертацией, на 300 страницах убористого шрифта толкующей о нравственной стихии в поэзии? Неужели книжку «Современника» посвятить серьезному ее разбору, неужели опять пускаться в рассуждения об элементарных понятиях, о которых «уж столько раз твердили миру», но которых все-таки не мог понять автор диссертации? И для кого все это? Ведь, наверное, те, которые не с первой страницы бросят книжонку эту как бездарную пошлость,— наверное, те не станут читать журнальных критик, а если как-нибудь и прочтут, то уж ни за что не убедятся. Так, читатели, восхищающиеся «Битвой русских с кабардинцами» и «Гуаком, или Непреоборимой верностью», не убедятся в их пошлости никаким громоносным разбором; так, публика известного разряда не убедилась в нелепости «Чиновника» даже после разбора г. Павлова, и «Чиновник» до сих пор даже — модная пьеса для благородных спектаклей. Для изделий, подобных «Нравственной стихии», «Чиновнику» и «Гуаку», существуют особые классы читателей, не имеющие ничего общего с кругом людей, читающих журналы. Поэтому разбирать в журнале «Правду о мужчине и женщине» и «Нравственную стихию» мы считали совершенно бесплодным и излишним трудом1. Но изделие г. Ореста Миллера представляет одну сторону, заставляющую обратить на него некоторое внимание. На заглавном листе книги стоят слова: «На степень магистра русской словесности»; следовательно, это не есть просто книжная спекуляция, рассчитанная только на карманы покупщиков. Претензии г. Ореста Миллера идут дальше. Он хочет вступить в привилегированно-ученое сословие и, как видно, имеет намерение не шутя пропагандировать свои понятия о поэзии и нравственности. Нет ничего мудреного, что он будет когда-нибудь ex officio2 поучать российское юношество в гимназии или (чего на свете не бывает!) даже где-нибудь и выше. Это обстоятельство и заставляет нас отметить книгу г. Ореста Миллера в нашей библиографии—не затем, чтобы наставить автора (он уже не станет слушать наставлений, хотя и сильно в них нуждается, судя по его книге), но для того, чтобы предостеречь юношей, пред которыми йроизведение г. Ореста Миллера3 может явиться под прикрытием наставнического авторитета. Таких юношей немало существует до сих пор в наших учебных заведениях благодаря милой методе воспитания, доселе еще не выведшейся во многих местах.
Конечные цели и результаты этой методы высказываются очень сильно и ясно, между прочим, и в творении «О нравственной стихии в поэзии». Метода эта имеет своим идеалом благонравного мальчика, который со временем должен сделаться скромным, воздержным во всем юношей, а потом мудрым мужем, верным слугой отечества. Благонравие мальчика состоит, разумеется, исключи тельно в том, чтоб слушаться старших и за то попадать на золотую доску; скромность—в умении обладать собою, т. е. укрощать все внутренние порывы, которыми можно заслужить название человека беспокойного; мудрость — в том, чтобы соблюдать во всем златую средину, а служба—служба состоит исключительно в том, чтобы быть слугой. Кто сумел сделаться слугой до того, чтобы забыть о своей собственной самостоятельности, не думать о неотъемлемых правах, принадлежащих естественно каждому человеку, словом, кто умел отречься от своей личности, тот и осуществил нравственный идеал рутинных моралистов, доселе еще не совсем оставивших в покое русское юношество. Самоотвержение, уничтожение личности, покорение естественных личных влечений отвлеченному мертвому принципу—вот любимые темы этих рутинеров, вот величайшие нравственные подвиги, пред которыми привыкли они преклоняться. Надо сознаться, что молодые люди вообще плохо поддаются подобной нравственности. Живые инстинкты слишком громко говорят в них в пору пылкой юности, сознание личного достоинства, личных человеческих прав слишком ясно в душе, еще не забитой жизненными неудачами; жажда самостоятельной, свободной деятельности слишком сильна, чтобы им могло понравиться это гнилое, тупоумное учение о принижении личности, об аскетическом, бесплодном пожертвовании живой деятельности ради какого-то внешнего, неведомо кем и как установленного принципа о долге и нравственности. Всякая живая личность еще в низших классах школы негодует на эту притеснительную, сдавливающую мораль; многие ищут выхода из нее и получают название людей беспокойных—иногда справедливо, но всегда не без вины со стороны самих моралистов. Но к сожалению, тлетворная атмосфера, среди которой многие воспитываются, действует слишком заразительно, и многие натуры, более других слабые, делаются жалкой жертвой этой заразы. Положение их делается истинно достойным сожаления до тех пор, пока они не начинают гордиться этим положением и вовлекать в него других. Тогда они становятся отвратительны, потому что становятся вредны. Нельзя не пожалеть мальчика, в котором убиты все молодые порывы, всякая свободная мысль, всякое человеческое чувство своих прав, своего достоинства, всякая надежда на себя и в котором все это заменено малодушным, рабским страхом перед мнением своего учителя, желанием получить балл повыше и похвастаться своей исполнительностью и скромностью. Но невозможно не чувствовать глубокого омерзения к тому же самому мальчику, когда он, переставши по летам своим быть мальчиком, все-таки не только сам сохраняет прежние жалкие привычки и понятия, но еще навязывает и другим. По глупости и малодушию он становится врагом всякого свободного порыва, всякого самостоятельного развития, становится гасилыциком светлых идей, как скоро они несогласны с известными убежденьицами, извне заброшенными в его душу... Тут уже долг всякого честного человека— преследовать неразумного гасилыцика, отгонять его от того света, который он может потушить смрадом гнилых своих теорий. Желая предостеречь юношей от возможности невольно сделаться некогда подобными гасилыциками, мы решаемся обратиться к ним с несколькими замечаниями относительно сочинения «О нравственной стихии в поэзии». Мы скажем этим юношам вот что. Господа! Не читайте сочинения «О нравственной стихии в поэзии». Не читайте — не потому, чтобы теории автора были уж слишком опасны и заразительны (нет, они крайне слабы и шатки: это вы и сами можете заметить), а потому, что трата времени на прочтение этой диссертации есть трата самая бесплодная и скучная, какую только можно вообразить. Если вы хотите из сочинения г. Ореста Миллера узнать что-нибудь о поэзии— ничего не узнаете. Он рассматривает поэтические произведения единственно со стороны поведения лиц, выведенных в них. Вишну у индийцев в поэмах был, говорит, нравствен, хотя и не совсем, потому что не был христианином; а Шива, индийский дьявол, был лукав и зол. Вследствие этого богу Вишну г. Орест Миллер ставит в поведении «4», а Шиве — «0». Затем та же история повторяется с героями «Илиады» и «Одиссеи», греческих трагедий и комедий, римских комедий, с рыцарями средневековых поэм и с главнейшими лицами Шекспира. Этим прописыванием аттестатов все дело и ограничивается. Ни эстетических, ни исторических соображений—никаких. От эстетики г. Орест Миллер едва ли не дальше, чем известный амфитрион-музыкант в басне Крылова. Например, говоря о представлении богов в индийской и греческой поэзии, г. Орест Миллер отдает преимущество индийской: правда, индийские боги безобразны, даже отвратительны, сознается он, но зато они гораздо нравственнее (с. 9 и след.). Это значит: Они немножечко дерут, Зато уж в рот хмельного не беркут, И все с прекрасным поведеньем . ...Прилагая свой взгляд о происхождении и сущности поэзии к отдельным явлениям, г. Орест Миллер утверждает следующее. Человеческая природа исказилась после грехопадения Адама, и чем дольше жило человечество, тем больше она искажалась. Сообразно с этим и поэзия все падала в нравственном отношении ниже и ниже, до времен христианства, которое, восстановивши падшую природу человека, возвысило и его поэзию, так что в поэзии Шекспира проявился уже полнейший идеал нравственного совершенства. Сообразно с этим г. Орест Миллер чрезвычайно восхваляет поэзию индийскую, в которой «живо еще было не совсем затерявшееся наследие той первоначальной поры человечества, когда ему доступно было непосредственное откровение» (с. 8) и в которой сохранялось «ясное воспоминание о лучшем состоянии, к какому был предназначен человек,— о состоянии неизменного блаженства, безбедственного наслаждения прочными благами; воспоминание о том падении, которое низвергло человека в сферу изменчивости и несчастий,— воспоминание, мешавшее наслаждаться уцелевшими, неудовлетворительными для человека благами уже и древнему индийцу, которому блага эти все-таки даны были в большем количестве и в лучшем качестве, нежели нынешнему больному и кратковечному человеку» (с. 26). В индийской поэзии г. Орест Миллер находит «вековечные идеалы нравственности, которые всегда и везде будут возбуждать полное сочувствие». Приведши в пример одно место из «Наля»5, где Дамаянти заклинанием убивает охотника, спасшего ее от смерти и воспламенившегося к ней страстью, г. Орест Миллер восклицает в движении детского восторга: «Какая чудная поэзия мысли! Отыщите что-нибудь подобное ей во всей греческой поэзии: там уже вы не найдете этого. Отчего? Оттого, что народ возрастом старше; что, живя в пору, более отдаленную от первоначального состояния, он уже более привык к разочаровывающим опытам; что от опыта померкла вера в возможность такой силы нравственности, которая в состоянии одним словом убить святотатца» (с. 32). На этом основании г. Орест Миллер бичует и казнит греческую поэзию немилосердно. Ее изящная простота и достоинство не останавливают и не смягчают нашего строгого моралиста. Как учитель Чичикова «прикрикивал на своих учеников: «Способности и дарованья — это все вздор. Я смотрю только на поведение... я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто аза в глаза не знает, да ведет себя похвально»,— так точно г. Орест Миллер прикрикивает на всех героев Гомера, на полубогов и богов, на самого Зевса, за их непохвальное поведение. Он замечает, что греческая образованность носила в себе тучное семя внутренней порчи, и хотя не отрицает красоты и привлекательности, даже возвышенности греческой поэзии, но все это покрывает грозным приговором, что в Греции «самые священные природные чувства сердца охладели, исказились, оскудели» и только христианство «могло влить в них новый жар и озарить светом истинного убеждения» (с. 90). Все это оттого, что у греков сильно развито было вольнодумство6 и «ум слишком резко предъявил свои права». В индийской поэзии, говорит г. Орест Миллер, господствует начало самоотвержения; в ней личность стирается в общем; вследствие этого г. Орест Миллер признает ее «поэзиею благородных инстинктов, еще ничем не подавленных, потому что человек еще юн». Напротив, в греческой поэзии он находит развитым начало личной самостоятельности, и это противное г. Оресту Миллеру начало вызывает его на ожесточенную борьбу с безнравственностью греков, вытекающей из этого начала. «В Греции,— говорит он,— где человечество достигло уже поры мужества, видим мы большую степень развития ума; ум этот решается наложить власть свою на священные инстинкты сердца, и так как ум человека—ум падший, то он обдает их холодом... В Греции все стремления человека прилепились исключительно к земле; даже вся религия устремилась к тому, чтобы безусловным выполнением всякого веления богов оградить себя против превратности счастья, закрепить за собою земные блага, так неохотно и ревниво уступаемые человеку богами. Греки умели извлечь из земного нашего удела все, что только можно было извлечь из него приятного, умели сохранить разумную меру среди земных наслаждений, но и остановились на этой ступени. Светлый взгляд греков на жизнь был не более, как самообольщение». Но что же нужно было для того, чтобы разрушить это самообольщение, чтобы превратить светлый взгляд в мрачный?7 По мнению г. Ореста Миллера, необходимо было для этого христианство. «Загадка жизни, этой борьбы сладкого и горького,— по словам г. Ореста Миллера,— была разгадана для человека христианством. Оно сказало ему, что жизнь сама по себе прекрасна, но не прекрасна потому, что человек пал; оно показало ему, что падение человека есть корень всех горечей и превратностей жизни». Ясно, что отсюда должен был развиваться весьма печальный взгляд на мир, в противоположность греческому8. Но, «чтобы стать выше всех этих бед, чтобы уметь быть счастливым, несмотря на всю их тяжесть, христианство дало человеку верное средство: оно благословило его на борьбу с грехом и в награду обещало мир душевный, неотъемлемый и среди всех треволнений мира земного. Оно указало человеку в высь, на его небесную родину, которой должна принадлежать лучшая сторона его бытия» (с. 89—91). Применяя эти прекрасные мысли к поэзии, г. Орест Миллер находит, что у новых христианских народов «поэзия вдруг совлеклась всего плотского и нечистого и, расправив свои крылья, унеслась далеко-далеко от земли на небо» (с. 93). В этом и полагает он главное преимущество новой поэзии пред поэзией классической. Для человека, сколько-нибудь опытного в деле нравственнопсихологических изысканий, ясно уже из того, что мы до сих пор сказали, чего добивается г. Орест Миллер в своей диссертации и представителем каких идей он является. Но для неопытных юношей мы готовы прибавить еще несколько пояснений. Видите ли, в чем дело, милые дети (наши объяснения могут пригодиться и детям)9, г. Орест Миллер, намереваясь сделаться наставником человечества, желает положить в сердцах детей прочные начала отречения от своей личности и поклонения чужому авторитету. Для наставника всегда ведь так удобно иметь дело с учениками, склонными поклоняться чужому авторитету. Для достижения своей цели г. Орест Миллер и старается в своей диссертации восхвалять начало самоотвержения и преследовать начало личной самостоятельности. Он допускает, правда, и это последнее начало и даже в начале своей диссертации (с. 2) прямо объявляет, что нравственность состоит в исполнении человеком своего назначения, а назначение человека—в сохранении своей личной самостоятельности. Но не обольщайтесь, о юноши, столь положительным утверждением. Есть у людей ужасное оружие, которым уничтожаются самые непреложные истины, затемняются самые ясные Ill убеждения. Бойтесь этого оружия, милые дети: оно очень опасно для не знающих его силы. Оружие это — рутинная софистика, смешная для взрослых, но все-таки еще могущая вредить детям. Ею пользуется и г. Орест Миллер, может быть, даже и против своей воли и даже без собственного ведома. Сказавши, что назначение человека состоит в сохранении личной самостоятельности, он тотчас же прибавляет, что, впрочем, сохранять свою личность человек должен не для чего иного, как для подчинения ее другим, доходящего до полного отвержения самого себя. В этом-то подчинении заключается для него вся нравственная задача человеческой жизни. Ясно ли теперь, милые дети, нравоучение, какое вытекает из диссертации г. Ореста Миллера? Не надейся на себя, смиряйся, послушествуй, прислуживай старшим, и благо тебе будет—вот мораль его. Но, чтобы отказаться от своей личности, нужно не иметь сильных страстей, нужно себя сузить, ограничить, обессилить сколько возможно. Этого и требует г. Орест Миллер. «Сильно предаваться страсти,— говорит он,— значит ублажать свое «я», которое все объято этою страстью. Для грека тут была сила характера, для нас — это слабость его, а сила характера—в самоотвержении, в умении покорить свою страсть нравственному закону» (с. 51). Далее г. Орест Миллер утверждает, что сильная страсть нехороша даже и тогда, когда она совершенно согласна с нравственным законом: он все-таки находит в этом крайность добра, а истинную нравственность полагает только «во взаимоограничении разных добродетелей» (с. 125) и даже сущностью христианства считает какую-то «мудрую гуманную середину, которая одно правило ограничивает другим, одну добродетель умеряет другой» (с. 159). Словом сказать, умеренность и аккуратность—вот в чем заключается нравственный идеал г. Ореста Миллера. Он с грустью сознается, что в действительности мудрено сыскать людей, которых вся жизнь и нравственность заключалась бы в этих качествах; сознается и в том, что трудно человеку с сильной душой почувствовать внутреннее влечение к подобной нравственности. Но зато тем с большим восторгом приветствует он в поэзии те личности, в которых идеал его проявлялся так или иначе. Так, в рыцаре Фульконе 10 он видит отрадный идеал истинно христианской доблести—за то, что Фулькон, ненавидящий войну и любящий мцр, идет, однако, в сражение по приказу своего дяди и отличается в битве храбростью. «Лицо такого рода,— замечает г. Орест Миллер,— идеал, который мог быть создан только поэзией: трудно предположить, чтобы в действительности того времени могли быть лица, даже несколько похожие на последнюю черту, т. е. люди, способные не любить войну и в то же время быть храбрыми на войне — по долгу» (с. 156). Мораль этого следующая: подчинение себя чужой воле гораздо выше всех нравственных убеждений; если ты отвращаешься убийства и грабежа, но получаешь повеление убивать и грабить, то долг твой — выполнить повеление. Тогда ты будешь идеалом доблести, похожим на Фулькона. Таковы нравственные понятия, защитником которых выступает г. Орест Миллер в своем сочинении «О нравственной стихии в поэзии». Вы видите, любезные юноши, как вредны и ложны его понятия, видите, до какого преступного и унизительного положения могут довести они человека, который предается им. Берегитесь же увлекаться подобными идеями. Сохраните же свою личную самостоятельность против всякого авторитета, сохраните свою внутреннюю нравственность против всяких внешних внушений, против всего, что насильственно захотят навязать вам под ложным названием долга11. Старайтесь не входить в разлад с собою и сохранить всю чистоту души, какой вас наделила природа. Не верьте, что нравственность состоит в отречении от своей воли и ума, как силится уверить г. Орест Миллер, и знайте, что, напротив, всякий, кто поступает против внутреннего своего убеждения, поступает бесчестно и подло, всякий, потерявший силу свободного самостоятельного действия, есть жалкая дрянь и тряпка12 и только напрасно позорит свое существование.
<< | >>
Источник: Добролюбов Н. А.. Избранные педагогические сочинения. 1986

Еще по теме О нравственной стихии в поэзии на основании исторических данных:

  1. Глава VIII. Та же поправка на основании данных путешествий по суше
  2. Социальные и исторические основания этнического компонента региональной идентичности
  3. 4.5. СБОР ДАННЫХ 4.5.1. Общее понятие о данных
  4. СТИХИИ — НОСИТЕЛИ ПРАВДЫ
  5. Жертвоприношение водной стихии
  6. III. ИДЕЯ В СТИХИИ ОБЩИНЫ, ИЛИ ЦАРСТВО ДУХА
  7. ПЕРЕХОД ОТ ПОПУЛЯРНОЙ НРАВСТВЕННОЙ ФИЛОСОФИИ К МЕТАФИЗИКЕ НРАВСТВЕННОСТИ
  8. Основы исламической поэзии.
  9. РОЖДЕНИЕ ПОЭЗИИ
  10. Возврат к поэзии и мистики
  11. Глава 37* К ЭСТЕТИКЕ ПОЭЗИИ
  12. Глава IV. ХАРАКТЕР И ЕДИНСТВО ПОЭЗИИ ДАНТЕ
  13. Становление личности. Обращение к поэзии
  14. О НЕКОТОРЫХ ИСТОЧНИКАХ ПОЭЗИИ У ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ НАЦИЙ
  15. Перевода, переполнения поэзии и придание ей священного статуса
  16. Ю. Орлицкий ВИЗУАЛЬНЫЙ КОМПОНЕНТ В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ПОЭЗИИ*