2

Чтобы проиллюстрировать такой процесс, характерный для философского осмысления не просто истории, а уже метаистории (то есть надстраивающейся над компилятивными хрониками и универсальной историей), не обязательно перебирать все известные формы построения (с ними можно познакомиться в 1 Неправедные (лат.).
- Примеч. пер. 188

специальных исследованиях). Достаточно остановиться на наиболее распространенной - "Философии истории" Гегеля, философский гений которого немало обязан особой остроте исторического зрения.

Гегелем двигало убеждение, что ни одной из античных или современных историографий не удалось отследить форму истины. Он говорит о двух различных видах историографии - изначальной и рефлектирующей. Первую иллюстрируют истории Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Полибия, Цезаря, вторую - Гвиччардини, кардинала Реца, Фридриха П. История, рассказанная современниками или участниками описываемых событий, изначальна, поскольку рассказчик не может подняться над фактами, внутри которых он находился. Истории, превосходящие настоящее, делятся на четыре вида: 1) общие, то есть компиляции по поводу фактов одного народа, одной страны или целого мира, как, например, у Ливия, Диодора или, ближе к нам, Мюллера; 2) прагматические, с присутствием моральных и политических рефлексий, как у Мюллера, например; 3) критические истории, проверяющие истинность и степень доверия исторической традиции, своего рода история истории, как, например, у Нибура; 4) специальные истории искусства, религии, науки, права, навигации и т. п. переходные этапы к универсальной философской истории. Этот странный набор, вернее, перечисление недоношенных историографий, по крайней мере, с точки зрения Гегеля, предстает вереницей рассказов тех историков, которые не достигли еще третьей и единственно верной формы философской истории, подобно солнцу, освещающей мир. Впрочем, в этом перечне отсутствует философски осмысленная история, части которой рассеяны по упомянутым Гегелем книгам. Не так называемая философия истории, или философская история - за этим тенденциозным эпитетом стоит способ философствования не вокруг истории, а возвышающегося над ней, чтобы затем спуститься и скрестить историю с неведомой пока реальностью - суперисторией, как мы ее назвали. Суперисторию, предполагающую завершенной подготовительную работу историков, Гегель определяет как структуру в рамках его философии духа и теории ступенчатости развития свободы. Первой ступени соответствует пора детства, когда свободен лишь один патриарх, остальные подданные повинуются. Юность наступает при достижении свободы для себя, хотя она еще неразделима с субстанциальностью. Возрасту возмужания соответствует индивид, осознающий собственные цели, но следующий им так, как того требует государство, снимающее про-

189

тиворечия между личным и общим. В четвертом возрасте - старости (это слово Гегель старается не произносить) - субъективный дух совпадает с объективным, достигая полной и совершенной свободы. Актуализация схемы философии истории показывает, что подобному априори должен соответствовать опыт, то есть факты, вычитанные из исторических книг, но не осмысленные должным образом.

Можно согласиться с теорией ступеней свободы в качестве диалектических моментов единого понятия: тезис - это подчинение человека человеком, антитезис - подчинение свободных людей общей цели, синтез - подлинная свобода в служении идеалу. Однако такое деление и подгонка исторических эпох концептуальной строгости означает введение мифологии туда, где нужна только истина. Вместо дуализма Гегель хотел утвердить единство разума и истории, рациональности действительного и реальности разумного. По крайней мере, так звучит его известная торжественная сентенция, хотя и заметно ее происхождение от традиционных религиозных схем: идея реализует себя в мировой истории, переходя сначала от бытия в себе и для себя, а затем к конечной цели. Гегель полагал, что без такой цели развитие стало бы дурной бесконечностью, количественным, а не качественным ростом. По правде говоря, в исторической мысли нет ни количества, ибо оно из области физико-математических наук, ни качества как такового, вроде бы соответствующего вечному круговому движению. Есть только индивидуальность - универсальность суждения, умеющего в несовпадающем уловить единое. Все же Гегель соорудил при помощи псевдопонятий хорошо пригнанную доктрину с иллюзорными разделениями и соединениями, характеризуя при этом не факты живого опыта и интуиции, а некое тело уже изобретенной и вполне традиционной универсальной истории, слегка измененной им. Вполне удобным оказалось деление на историю и предысторию, историю цивилизованных и историю примитивных народов, хотя от идеи земного рая людей с незапятнанным моральным чувством он отказался. Предысторическую эпоху он отсек от истории, поскольку примитивные народы не знали государства, а значит, нечего и рассказывать. Если думать - то же, что судить, а судить - формировать историческое суждение, то было бы странным предположение, что в африканских популяциях никак не проявилось чувство собственного статуса. Однако Гегель исключает из рассмотрения этот материк и работает с оппозицией Запад-Восток, присоединяя иногда европеизированный новый свет - Америку. Но и здесь заметна концептуальная косность, ведь и сам философ говорит, что история не враща- 190

ется вокруг себя, как Земля, у нее есть свой Восток, преимущественно это Азия, где восходит внутреннее солнце самосознания и высоко сверкают молнии. Используя древние и новые классификации, он видит в каждом народе воплощение определенной спекулятивной категории, словно нет другой цели, как исполнить миссию и уйти со сцены. Причем, чтобы сравнить народы во второй раз, ему необходимо присвоить каждому другую одушевляющую категорию, делающую его другим народом. Сохраняя те же шесть тысяч лет, он все же назначает истории финальную цель развития, к которой народы устремились изо всех сил, чтобы дать духу вернуться к себе самому.

На этом пути каждый народ-понятие при деле. В Китае каждый человек что-то значит, когда он мертв. В Индии человек духовно и витально мертв, когда он самозабвенно погружается в Брахме. В Персии вновь вспыхивает духовный свет, принимаемый индивидами свыше, однако природные детерминации остаются абсолютными. В Египте начинается брожение духа, зато в Греции восточные элементы сливаются с духом западной культуры, и человек обретает себя, формальная особенность египтян преодолевается объективностью. Люди объединяются в общую форму отечества, а человек входит в права свободного в себе. Потом все начинается сначала, от Востока, где свободен один, мы переходим к греко-римскому миру, где свободны многие, затем к германо- христианскому, где свободны все. Таков конец историко-метафизической фабулы. В акценте на германском народе, единственно способном преодолеть пропасть, открытую христианством - между сердцем и существованием, церковью и государством, - мы легко отмечаем мифологический элемент. Через него просачивается вполне личное пристрастие философа к одному народу или расе, а вовсе не к человечеству вообще, как, например, у Канта в его "Идее к всеобщей истории в космополитическом смысле". Кант мечтал о великой конфедерации наций, неком государстве государств, гарантирующем права всех людей. Тем не менее говорят о непревзойденной вершине человеческой мысли, а миф немецкой души называют самым глубоким. Насколько же иначе рассуждал Вико, который также не избежал логической ошибки историзации категорий в своей весьма проницательной философии духа. В его теории исторических кругов идеальные моменты соотнесены с эмпирическими эпохами. Идея неостановимого и перерастающего себя прогресса была у него определением духа. Все же Вико устоял от давления частных тенденций и не пошел на поводу так называемого национального чванства. Он не бросает в пустоту 191

свои категории, думает больше об исторической реальности, а если и преувеличивает, то отдельные контуры, а не значение абстрактных схем. Все же не было только миражом викианское описание перехода от первоначальной эпохи варварства к греко-римской цивилизации, затем обращения в новую форму варварства - щедрое средневековье, и новую цивилизацию Ренессанса.

Вокруг им описанных осей сегодня продолжает вращаться историография, даже если она акцентирует больше греко-римскую цивилизацию и христианство, синтез которых энергично усилила гуманистическая традиция, что в итоге привело к распаду средневековой концепции мира.

В гегелевской философии истории можно заметить логическую тенденцию философии вывести или подавить понятие и даже ощущение свободы и моральной жизни путем экзальтации высшего принципа. Однако, поскольку речь идет о самой форме дисциплины, не следует искать первый и основной источник заблуждений Гегеля в чем-то личном, например, в нелюбви к европейскому освободительному движению его, почтительного подданного и служителя прусского государства. Бюрократическая монархия, хотя и сковывала, но все же была великодушно снисходительна к томным защитникам свободы и некоторым средневековым привилегиям. Вряд ли стоит слишком буквально воспринимать гегелевские слова о великих исторических деятелях, героях, сподвижниках мирового духа, коих не следует судить по меркам обычной морали, ибо мировая история - более высокая сфера, чем мораль. Конечно, это самые колоритные из написанных им страниц, их задор направлен против наглой тупости некоторых школьных учителей и моралистов, обычно проклинающих тех, у кого должны брать уроки. Следует согласиться с гегелевской попыткой теоретически доказать радикальное отличие великих людей от маленьких, признать моральные привилегии первенствующих одиночек, хотя и другие души, большие и маленькие, участвовали и оставили свой след. Завистливое коварство идеи и концепции морали явлено в самой сакрализации victrix против victa (здесь Б. Кроче имеет в виду латинскую поговорку "victrix causa deis placuit, sed victa Catoni", то есть "мотиву победителя сочувствуют боги, а оправданиям побежденных - Катон". - Прим. пер.). Первая воплощает здесь реальную форму, а вторая - нереальную, первая - солнечный свет, а вторая - туман, прогоняемый солнцем, одна - нечто мертвое, вторая - живая и новая история. Но одно и другое живут, умирая, вместе, ибо у истории нет финального пункта, в чем и состояла главная ошибка Гегеля. По- 192

этому никогда не решить, какие дела можно окончательно похоронить в архивах, ибо каждое событие имеет свое продолжение.

Примечательна в этой связи неприязнь Гегеля и других немцев, авторитарных консерваторов, к фигуре Катона Утического. Нехристианина Катона Данте причисляет к кругу исполнителей христианского долга, а Кампанелла ставит его рядом с Сократом и Христом. Именно Катон, как и Цезарь, способствовал долгой жизни римской империи, благодаря утверждению институтов свободы, что обеспечило им вековую память. Для Гегеля (и не только для него) все, связанное с эпохой римской империи, охарактеризовано негативно, в духе деспотизма и упадка. Позитивно и прогрессивно для него лишь христианство.

Здесь трудно удержаться, чтобы не напомнить, хотя бы вскользь, критику Энгельса того, что гегелевская доктрина считала уже пройденным этапом как по консервативному, так и революционному склону. Зато в качестве пункта апелляции была найдена полуфеодальная форма прусского государства, то есть коммунизм, к которому должен прийти упразднивший государство пролетариат. Этот логический трюк Энгельс перенял не столько от Гегеля, сколько от всей традиции философии истории. Понимая, что установленная граница истории грозит давящей опасностью, Гегель попытался удлинить им же расставленные сети, поначалу слишком энергично стянутые.

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999

Еще по теме 2:

  1. ТЕМА 11 Империя на Востоке: Арабский халифат
  2. Рассказ о походе Хулагу-хана на Багдад, обращении гонцов между ним и халифом и исходе тех обстоятельств
  3. ТЕМА 10 Византия и Балканы в VШ-Xвв.
  4. СИМЕОН (Симеон Великий) (864? — 27 мая 927)
  5. ИКОНОБОРЧЕСТВО
  6. Иконоборство
  7. ТЕМА 9 Византия в VIII-X вв.
  8. СЕРЕДИНА IX в.
  9. КЛЮНИЙСКАЯ РЕФОРМА
  10. КЛЮНИЙСКИЙ ОРДЕН
  11. КАПЕТИНГИ (Capetiens)
  12. Общественная и политическая системы средневековья
  13. Франкское государство при Каролингах
  14. ТЕМА 8 Оформление феодальных структур (IX-X) Региональные особенности процесса становления феодальных структур Становление основ культуры феодального времени
  15. РЫЦАРСТВО