<<
>>

3

Первые предпосылки философии истории мы находим в мессианских концепциях евреев и восточных космологиях. Основные элементы сохранились в последующих светских теориях и христианстве, если не говорить о стоящих особняком пророчествах средневекового мыслителя Джоакино ди Фьоре.
В эпоху Ренессанса возникла немифологизирующая историография, вобравшая в себя новые понятия новых времен, рационализма и просветительства. А философия истории осталась в кругу католической и евангельских церквей, при этом светская историография, не имея причин вступать в конфликт, рассматривала ее способ изложения истории то как конкурирующий, то как наглое надувательство. Даже Вико, не всегда отдавая себе отчет, создавал спекулятивную конструкцию, исторически наполняя и углубляя схемы дохристианской античности. Восемнадцатый век воспринял философию истории как рассказанную в духе просветитель- 193

ского реформизма и соответствующим образом откомментированную.

В университетах Германии средневековая традиция ощущалась особенно сильно и долго. Метод старой и забытой в других местах христианской философии истории после Канта вновь был взят на вооружение идеалистами и романтиками. Затем гегелевская философия объявила себя единственным откровением истинной истории, о которой остальные, неподнявшиеся на эту высоту, не имели никакого представления. Когда подобный способ мышления разросся и стал модой, первоначальное равнодушие к парящей в облаках философии быстро сменилось на решительный отказ и гневную сатиру. Хотя гегелевская теория и питалась обильными историческими материалами, все же многочисленные редукции исторических фактов к предданным категориям метафизических схем не могли не возбудить скандал среди склонных к точности историков. Впрочем, недостатка не было в новых обращениях к библейским и восточным мифам в апокалипсисах гуманистического толка. Например, Фридрих Шлегель объяснял мировую историю как отпадение от изначальной эпохи невинности и мудрости, в результате борьбы между детьми Сета и Каина люди вступили в пору неверия и святотатства. Гёррес также делил историю на шесть мозаичных дней: христианство обозначал как утренний час, а магометанство - как вечерний час. По Шеллингу, после первоначального и неподвижного монотеизма переход к политеизму означал торжество зла, после чего, как в "Одиссее", предстояло возвращение человечества к Богу. Почти всегда изначальный возраст связывали с невинностью, его оправдывали инстинктом и законом природы.

Фихте полагал, что эпоха утраты невинности и греха неизбежно толкает разум к авторитаризму, а третья фаза, современником которой он себя считал, тотальный грех лишал силы даже власть. Краузе все же за возрастом невинности видел возраст растущей молодости. Четвертый возраст в грядущем Краузе сопоставлял с расцветом науки, а последний, пятый - триумфом искусства, когда разум обретает форму Красоты. Великий возраст совершенствования рода человеческого, полного и гармоничного развития всех его способностей Краузе связывал с полным подчинением природы и объединением обществ в один огромный коллектив и т. п. Характеристики эпох и народов становились все чудеснее и все проще. Говорили, например, что античный мир является реальной и естественной чертой истории, что к модерности он относится как природа к духу, конечное к бесконечному, чувство к 194

интеллекту.

Каждый из народов якобы наделен особой способностью: китайцы, например, рассудочны, у индусов сильно развито воображение, у египтян - интуиция, у евреев - воля и т. п. Из этих забавных чудачеств Флинт изготовил целую антологию. Что касается более поздних эпигонов, то они не стоят нашего внимания.

Историки, работавшие с документами и свидетельствами, не были простыми хронистами и филологами, они неплохо понимали суть реальных проблем. Все же их усилий недостаточно было, чтобы ниспровергнуть капризные претензии философии истории вывести истину из априорных положений, наложенных на опыт. Причем это было не чистое и пластичное априори категорий, а мифические и метафизические априорные построения. Для подлинной дезавуации необходимо было перенести дебаты в план логики и методологии, лишь уточненная философия и диалектика могли проанализировать ошибки и их генезис. Новые философы были позитивистами, когда вместе с философией истории отбросили и саму философию. В результате ее критическая функция оказалась замененной метафизическим идеализмом, натурализмом и механистическим детерминизмом, проигнорированы даже кантианские цели. Так появилась невозможно абсурдная форма абстрактной классификации под именем социологии. И сегодня кое-кто ее культивирует, мечтая найти закон исторического движения, точно предсказывающий будущее. Философию истории, или исторический детерминизм, нельзя опровергнуть иначе, чем посредством глубокого анализа и мыслительного акта, рождающего историческую оценку, на что способны лишь истинные историки. Такова теория, согласно которой идеально современна любая продуманная история, то есть историческое действие рождается из практически заявленной потребности, готовности действовать, потому необходимости владеть ситуацией, знать о силах, участвующих в игре. Любое историческое утверждение обусловлено потребностью, двигающей поведением, так что нельзя выскочить из круга, не упав в пустоту, даже если эта пустота покрыта иллюзиями чего-то прочного. Историческое суждение всегда является ответом на вопрос, поставленный жизнью в целях порождения новой жизни. Раз познанное и проясненное не оставляет вопросов и требует действий. Другой вопрос и другой ответ в свете той же лампы говорят о наличии иной ситуации и иной потребности. История без настоятельно требующих решения практических проблем есть выкрутасы фантазии, далекие от серьезного ремесла историка. 195

Не что иное, как выкрутасы и пустословие, когда философия истории начинает разрабатывать абстрактно, что, будучи внутренней данностью духовных категорий, не живет вне конкретного исторического суждения. Отсюда берет начало дополнительная сентенция: философия живет только в истории и как история, философия и история совпадают в тождестве. Об этом первым догадался Гегель, однако он же и потерял эту идею, как только занялся аппликацией философии к истории, приглаженной философии к такой же напомаженной истории, так получилась одна без истории, а вторая без философии. Кто сегодня заявляет, что теория тождества философии и истории не что иное, как повторение гегелевской, тот никогда не размышлял над книгами Гегеля и никогда не почувствует разницу между одинаково звучащими словами, но осмысляющими разные исторические и культурные моменты. Раз и навсегда заявляя об этом, я акцентирую не собственную оригинальность, а разумность используемых нами понятий.

Если в философии нет места историографическим формациям, то это будет не философская мысль, а мнемотехническое упорядочивание множества имеющихся в нашем распоряжении исторических утверждений, распределение их по классам - на общее, особенное, коллективное, индивидуальное. Кроме прочего, за пониманием применяемых процедур обычно следует историческая методология. Понимают, что ценность классификаций инструментальна, а не познавательна, что их время от времени следует переводить в изначальные пропозиции как единственно значимые познавательные действия. Однако сознанию, создавшему классы в определенных целях, не просто перестроиться, чаще оно так и остается пленником им же сотканных сетей. Еще чаще случается, что деликатные инструменты, попав в чужие руки, переворачивают все вверх ногами. Создавший эти инструменты человек хорошо понимает назначение и границы их применимости, хрупкость и силу сопротивления. Он с ужасом смотрит, как невежи, подобно мясникам, орудуют тупыми ножовками и вслепую кромсают как ни попадя историческую реальность. Так или иначе, но именно в таком помрачении разума заключен психологический мотив ошибочной концептуализации репрезентаций, из таких элементов и состоит проклинаемая всеми философия истории.

Из чего образованы исторические положения по поводу судьбы наций и государств, истории Италии, Франции, Германии, Греции, античного Рима, Персии или Японии? Эти исторические пропозиции, претендующие на статус истины, принадлежат не 196

царству наций и государств, а царству истины. Тем не менее в целях удобства мы группируем их, полагаясь на добросовестность тех, кто воспользуется удобными схемами и возьмет на себя труд прочесть за титулами драму человеческих судеб. В головах тупиц характеристики народов останутся деревянными и статичными. Легко преобразованные в абстракции и метафизические сущности, их мифологические персонификации начинают действовать в философии истории, примеры чего мы уже приводили.

Вполне естественно, говоря о формировании определенных институтов, морали, идей, мы делим историю на периоды и эпохи, каждая из которых обозначает момент духовного созревания. Говорим о Греции в связи с вечными образцами красоты, о Риме как колыбели права, об эпохе Средневековья в связи с феноменом аскезы и трансцендентного, о Возрождении в связи с напоминанием о ценности земной жизни, о восемнадцатом веке как об эпохе революционно настроенного разума, осознавшего силу реформ. При этом мысленно всегда подразумеваем, что проблемные точки-ориентиры не существуют в реальности, ибо в жизни есть только наш дух, генерирующий идеи и обдумывающий проблемы. Но даже необходимые и удачно найденные ориентиры - всего лишь пешки на шахматной доске метафизики. Переставляя их с места на место, в диалектических противопоставлениях не следует видеть тотального охвата мировой истории, мы можем всего лишь прочувствовать часть своей души. Упрощенные схемы с их претензиями на объективность свидетельствуют не иначе как о ребячестве не чувствующих меры авторов. Разве можно всерьез воспринимать фантазии о греках, которые якобы только и думали о прекрасных статуях и поэзии, о суровости римлян, о немцах, всегда воевавших, об итальянцах эпохи Возрождения, лишенных чувства греховности, о всегдашней рассудочности французов? Принцесса Матильда показала большую проницательность, когда в шутку спросила ученого мужа Гебхарта: "Неужели в классическую эпоху греки и римляне видели только солнце, голубое небо и веселье, неужто при этом ни одного дождя?"

Из классификаций народов и разных эпох комбинируют, например, и философские характеристики. Так родился миф об интеллектуализме как изобретении французов, английском эмпиризме, немецком идеализме, натурализме эллинов и современном спиритуализме. Смело говорят о классической форме итальянского искусства, тяжести немецкого, словоохотливой французской поэзии. При этом забывают, что, какими полезными бы ни были подобные формулы, необходимо немедленно идти дальше, ибо то, 197

что обобщено и коллективно, уже не есть ни философия, ни искусство. Там, где абстракции, нет места жизни. Реально существуют та или иная мысль, та или иная поэзия, политическое или моральное событие. В истории нет ничего нового и все ново в истории - не два, а одно индивидуально-универсальное положение, исключающее общее, стоящее между двумя терминами, ибо это практически инструментальная формация.

Другие сущностные деления отталкиваются не от исторических суждений, а от сентиментально практических. Например, говоря о движении средневековых еретиков и восстании сторонников Лютера, имеют в виду идею изначальной церкви, простой веры без иерархии, собственников, политики, о том, к чему желательно вернуться. Романтизм ассоциируется со страстной тоской по спокойной Элладе, рыцарскому Средневековью, то есть на историческую реальность спроецированы собственные душевные состояния романтиков. Такие предрассудки препятствуют восприятию фактов в критическом свете и восстановлению истинного сходства. Чтобы не удлинять список, спросим себя, по крайней мере, что такое современное искусство, современная философия, современный идеал? Разве это не искусство, каждым из нас создаваемое и лелеемое, красоту которого признают оригинальной, отличной от уже существующего идеала? Это же относится к философии, жизни, идеалу, суть которых в том, что они - наши, поэтому мы украсим их великолепными образами, метафорами и гиперболами, потому избежим риска отделить их от себя, лишив тем самым самих себя лучшего, что есть в нас. Стоит ли менять это на объективную или, как называют, метафизическую реальность, с которой так и норовит подраться преследуемая нами философия истории, сделав из нее пешку в своей игре. Не пешки, а лишь мы сами можем доказать необходимость истины, красоты, благородства, вместе со всем, что они порождают, рожденное затем действует самостоятельно, под натиском вечно обновляющейся жизни, своим существованием доказывающей свою необходимость.

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999 {original}

Еще по теме 3:

  1. ТЕМА 11 Империя на Востоке: Арабский халифат
  2. Рассказ о походе Хулагу-хана на Багдад, обращении гонцов между ним и халифом и исходе тех обстоятельств
  3. ТЕМА 10 Византия и Балканы в VШ-Xвв.
  4. СИМЕОН (Симеон Великий) (864? — 27 мая 927)
  5. ИКОНОБОРЧЕСТВО
  6. Иконоборство
  7. ТЕМА 9 Византия в VIII-X вв.
  8. СЕРЕДИНА IX в.
  9. КЛЮНИЙСКАЯ РЕФОРМА
  10. КЛЮНИЙСКИЙ ОРДЕН
  11. КАПЕТИНГИ (Capetiens)
  12. Общественная и политическая системы средневековья
  13. Франкское государство при Каролингах
  14. ТЕМА 8 Оформление феодальных структур (IX-X) Региональные особенности процесса становления феодальных структур Становление основ культуры феодального времени
  15. РЫЦАРСТВО