Глава VI. ДЕНАЦИОНАЛИЗИРОВАТЬ ИСТОРИЮ

Потребность, актуализированная историографией и ее методологией, помогла проявиться моральному и политическому требованию нашей эпохи - денационализировать историю, которая есть критика, наука или, точнее, философия.

Пресловутая национализация имела свои корни в эпическом характере первой эпохи историографии, своего рода тенденциозной риторике, поставленной на службу политическим интересам отдельных народов и государств.

Затем появилась дурная философия с искусственным понятием esprit des peuples или esprit des nations, для обозначения пресловутой миссии каждой национальности. Она собиралась поведать об истории каждой из этих монад и их особо непреходящем характере. Однако то, что на самом деле развивается, есть не индивид или группа индивидов, а универсальный дух, который, создавая свои творения, заземляет и приспосабливает к своим целям людей и целые народы. Поэтому можно говорить о человеческих или богочеловеческих деяниях, которые только и образуют единственный предмет истории Классификации и придуманные и пригнанные к реальности сущности лучше оставить История философии показывает как нельзя более ясно, что она никак не затронута так называемыми национальными ценностями. Мы видим подъем человеческой мысли, а не национальных чувств и страстей. История поэзии, возможно, более других подвергалась опасности быть национально истолкованной из-за языкового разнообразия и искушения построить нации по языковому принципу. Однако сегодня, по крайней мере, Италия свободна от подобного рабства, мы склонны видеть поэтов, артистов и вообще творцов в идеальной наднациональной сфере. Давно уже вы- 269

яснено, что практические разделения народов и стран придуманы исключительно для удобства работающих с классификациями и быстроты нахождения искомого.

История практического и технического действия не нуждается в денационализации, ибо в ней нет искушений поддаться политическим или моральным амбициозным тенденциям. Напротив, есть серьезная потребность в этико-политической истории и в том, чтобы национализм стал последней преградой на пути освобождения от мрачного прошлого В прошлом не было недостатка в способах трактовки событий и оптимального пути сотрудничества наций, о вкладе каждой порознь не было и речи. Против защитников чистой человечности выступали сторонники концепции лоскутного человечества, каждому из компонентов которого соответствует собственный центр Такие домыслы подкреплялись натуралистическими и метафизическими конструкциями Сегодня каждому известно, к каким ужасным превращениям привело так понятое национальное самосознание мир, бывший в свое время христианским, затем гуманистическим, миром братства и свободы. Оздоровлению разорванного и отравленного ядом национализма мира историки должны посвятить особо важную часть своей работы. Денационализировать - значит отказаться дробить познаваемое на сотворенное якобы итальянцами, французами, немцами, англичанами, русскими, японцами и т. п., ибо познавать, понимать и судить что бы то ни было можно только под знаком ценности всеобщей человечности.

Глава VII. СПРАВЕДЛИВОСТЬ КАК ЮРИДИЧЕСКОЕ ПОНЯТИЕ

Говоря о философии, мне хочется усомниться в некоторых весьма уважаемых добродетелях, как например серьезности и стыдливой брезгливости.

К чему излишняя серьезность, если, согласно раблезианской шутке, "человеку свойственно смеяться", это отличает его от животных. Однако, когда мы обращаемся к философу, который, конечно, тоже человек, надо остеречься. Рефлексии становятся слишком инструктивными в устах тех, от кого улетучиваются образы, оставляют отвращение и разочарование, а затем и стыд. Вот и я, когда излагаю теорию государства и права, их отличия от морали, не стесняюсь цитировать известного вора и убийцу Ласнера. Он сформулировал некоторые истины, перекликающиеся с текстами профессоров права. Если не ошибаюсь, Ласнер был гильотинирован в Париже в 1830 г., а до того, в промежутках между преступлениями, он не только слагал стихи, но и участвовал в философских диспутах. На допросе он открыто изложил свое жизненное кредо: "Ma tete etait mon enjeu. Je n'ai pas compte sur l'impunite; il y a une chose, en effet, a laquelle on est force de croire: c'est la justice, parce que la societe se fonde sur l'ordre" ("Моя ставка в игре - моя голова. Я никогда не обольщался мыслью о своей ненаказуемости; в самом деле, есть сила, в которую мы обязаны верить: это справедливость, именно на ней основан общественный порядок"). Тогда прокурор возразил: "Mais ce sentiment de la justice c'est la conscience" ("Но ведь чувство справедливости - это совесть"). Такая формулировка показалась обвиняемому неточной: "Moins le remords" ("Скорее, ее укусы, досада") - был ответ (Abbe Georges Moreau. Le monde des prisons Paris, 1887.P.36. -Пер. С.М.).

Так определена чистота юридической сферы, принцип которой не морален, не имморален, но

аморален. Принцип экономи-

271

ческого общежития и мораль, раскаяние, угрызения совести -вещи разнопорядковые. Справедливостью дорожат и бандиты, говорил Санчо Панса, наблюдая, как Рок Гюне воспитывает своих людей. Пойманный и осужденный преступник, если он нелишен интеллигентности и силы духа, скажет самому себе и тем, кто его слушает, что он играл и проиграл и, как проигравший - платит.

Глава VIII. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТИНА И ПОПУЛЯРНЫЙ МИФ

Недавно вышла книга "Макиавеллисты. Защитники свободы" американского автора Джеймса Бернхэма, автора другой работы -"Революция управляющих" (James Burnham. "The Machiavellians. Defenders of Freedom". N. Y., 1943; "The Managerial Revolution" N. Y., 1941). Она привлекла к себе внимание беспристрастным анализом важнейших событий современного общества, экономики и политики, взятых с точки зрения собственных оснований и в интересах защиты свободы. Наука чисто политическая, открытая Макиавелли, обрела немало сторонников и выросла в традицию, хотя Бернхэм пренебрег богатой историей макиавеллиевской мысли - со второй половины шестнадцатого века до Вико и Галиани в Италии, Фихте и Гегеля в Германии. Он не читал как моих теоретических работ, так и "Истории государственного разума" Мейнеке, удивительно, но без нее культурные связи после войны 1914 г. трудно упорядочить. Главная часть его книги посвящена, помимо Данте и Макиавелли, четырем продолжателям этой традиции -итальянцам Гаэтано Моска и Вильфредо Парето, полуитальянцу Роберто Микельсу и Сорелю, хорошо изученному в Италии.

Бернхэм приходит к убеждению, что исторический опыт показывает невозможность демократии в смысле самоуправления, народного правления, что демократия противоречит постоянным тенденциям социальной жизни, особенно техническим условиям социального упорядочения. Поскольку наши социальные прогнозы основаны на показаниях прошлого, то нет никаких оснований верить в то, что какие-то неведомые условия или тенденции мешали демократии утвердиться. Значит, с научной точки зрения следует признать, что как в прошлом ее не было, так и в будущем не будет (р. 326). Политика была и всегда будет делом меньшин-

273

ства, элиты, какими бы ни были ее характер и происхождение. А представители элиты соблюдают и поддерживают прежде всего свой собственный интерес - господство и подавление. Именно в элите, или меньшинстве, есть возможность и гарантия свободы и общего блага, ибо представители элиты некомпактны, они разделены между собой, хотя и внутри одного лона. Поэтому в ней разные фракции - одна правит, другая оппонирует, критикует и готовит смену. Они вынуждены выслушивать, вопрошать друг друга, собирать в собственном основании разные социальные силы, чтобы согласовать свои запросы и нужды, одинаково необходимые, поэтому, если они не вырождаются в диктатуры, то открывают путь к дискуссиям, голосованию, то есть к свободной жизни. Единственно из так понятой реальности, рассуждали Макиавелли и его единомышленники, только и может возникнуть свобода и демократия, если ее можно так назвать, что и показывает история в области ее фактов.

Такое понимание Бернхэма мне представляется в целом приемлемым, однако я поставлю один акцент на возражении, несомненно важном с философской точки зрения. Оно касается того, как логически выводится свобода: динамика чисто политического плана слишком замкнута, поэтому свобода превращается в продукт сугубо политический. Так целостный человек урезан до homo politicus, при этом затушевывается другой элемент - не просто действенный, а вышестоящий - моральный и религиозный по природе. Его глубоко осмыслил Томмазо Кампанелла в "Atheismus triumphatus", возражая Макиавелли, а Вико установил его в качестве принципа всей человеческой истории в "Новой науке". Моральная сила volentes ducit, nolentes trahit (хотящих ведет, а нехотя- щих тащит), она действует как для элиты, так и для тех же масс, с ней согласуются методы и формы политической динамики.

Здесь я бы указал на трудность, которая во многих случаях в избытке: ее достаточно энергично, но и с опаской, формулирует Бернхэм. Грубая теория макиавеллизма - единственно научная политическая теория, в политике нет другой правды. Однако есть еще и массы, которые нельзя заставить мыслить научно, действовать критично, принимать истины реалистичные, подчиняться логической строгости, освобождаться от непостоянных, то настойчивых, но переменчивых ощущений. Даже народное просвещение, которому либералы так преданы, не отвечает надежде стать политически зрелым, часто находится под влиянием ненаучной пропаганды, питается страстями и предрассудками. "Судьба народа - в руках самого народа". Народ требует не столько прав-

274

ды, сколько мифов, льстящих его аффектам и страстям. Истина нелицеприятна, ибо наставляет не доверять демагогам, подстрекающим и оболванивающим народ (в Италии много раз видели, куда могут завести народ такие болтуны). Не остается ничего другого, как довериться той части господствующей элиты, которая, благодаря научной подготовке, не боится смотреть в лицо правде. Это класс так называемых интеллектуалов, Гегель по-своему определял его как генеральный класс, класс-некласс. Он призван воздействовать на другие части общества, действовать по обстоятельствам, что совсем не то же самое, что оппортунизм в вульгарном смысле слова. Не плыть по течению, куда ни занесет, а согласовывать свои действия с постоянно меняющимися условиями и требованиями времени, устремляя взор в будущее. Такой класс не только не разрушает интересов остальной части элиты, но включает в себя всех тех, чьи действия способствуют общему благу, препятствуют тирании и диктатуре. Будучи аристократически- демократическим, этот класс всегда открыт, непрерывно обновляется, потому всегда молод. Задача не в том, чтобы душить революции, что было бы преступлением против истории, а в том, чтобы сопровождать их и оберегать от катастрофических разрушений, приносить наглядную пользу людям, несомненный прогресс, помня, что любой настоящий прогресс всегда дан в сравнении, никогда не абсолютен. Естественно, подобное решение, единственно устраивающее разум, не исчерпывает всех проблем общества, возникающих не по человеческому произволу, а как результат неостановимого движения истории. Это движение не может обещать ни вечного мира, ни стабильного экономического процветания. Однако теперь перед нами, пишет наш автор, жуткая дилемма. Политическая жизнь масс и их социальное слипание делают мифы удобным элементом. Критическое же сознание решительно отвергает их. Кажется необходимым появление партии, которая лжет на публику, но приватно не отказывается от правды. Такое двурушничество не просто тягостно, оно малоэффективно. Как может убеждать тот, у кого душа раздвоена? Обманщик, кроме того, рискует надуть самого себя, всерьез поверить мифам, придуманным для других. Подобными примерами полна история Рима, католической церкви, венецианской республики, Англии. Автор книги добавляет, что эффект несогласованности мифического и истинного очевиден в чудовищных последствиях революций и войн нашего столетия. Это была своего рода чистка в рядах правящих классов, она продолжится, как можно предвидеть, пока ход собы- тий не примет иное направление. "Если даже серия перемен, - читаем мы в конце книги, - никогда не приведет к желанному совершенному обществу, мы сможем рассчитывать на то, что человеческие существа обретут тот минимум морали, который как- то оправдает странную случайность существования человека" (р. 270).

Этот благородный призыв к моральному достоинству человека дает повод напомнить о той силе, которую наверняка подразумевал автор книги, чем проникнута вся история человечества - Провидении, как когда-то ее называли теологически. Заметим, что упомянутая дилемма трагична, так поданная, она даже пугает. Однако, если преобразовать понятие мифа, дилемма становится менее ужасной и трагичной. Назовем миф не ложным, а истиной - несовершенной, односторонней, рыхлой, неопределенной, смешанной с ощущениями и плодами воображения. Это даст нам возможность, постепенно растворив, скорректировать мифы, обнаружить в них момент правды, взаимно обогатить их еще неразработанными элементами. Охладить мифы - значило бы очистить их от неискреннего и нелепого, ведь они формируются спонтанно. Тогда мы поймем, что логически полученные истины не так уж стерильны, что за ними скрывается немало мифов: идея свободы, прекрасная истина христианства, даже если простые умы ее слишком материализовали. Утонченные души и возвышенные умы всегда умели найти и услышать глубоко спрятанный в мифе идеальный смысл. Класс интеллектуалов не только открыт новым компонентам, идущим от народа, он всегда готов обдумывать мифы, перерабатывать и интегрировать их с истиной моральных требований.

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999

Еще по теме Глава VI. ДЕНАЦИОНАЛИЗИРОВАТЬ ИСТОРИЮ:

  1. Глава V. ИСТОРИЯ КАК ИСТОРИЯ СВОБОДЫ
  2. Глава I. ИСТОРИЯ, ХРОНИКА И ЛОЖНЫЕ ИСТОРИИ
  3. 2. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ И ИСТОРИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ и СОЦИОЛОГИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ И СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ, ФИЛОСОФИЯ ПОЛИТИКИ И ПОЛИТОЛОГИЯ
  4. ГЛАВА 8 ЧЕЛОВЕК И ИСТОРИЯ
  5. ГЛАВА 16 СУБЪЕКТЫ ИСТОРИИ
  6. Глава I История Халифата
  7. Глава 2 История социологии
  8. Глава 3. Срамные истории
  9. Глава 2. История гончарства
  10. Глава 4 ДОКУМЕНТ ИСТОРИИ