<<
>>

Дон Кихот, рис. Гюстава Дорэ Вокруг "Дон Кихота"

Наш внимательный, любопытный и удивленный взгляд с первых же страниц отмечает рождение, рост и специфику развития джентльмена из Ламанчи, то, как рыцарский идеал воплощается на практике. Добропорядочный Альфонсо Кихада, поначалу заразившийся рыцарскими романами, мало-помалу начинает меняться.

При помощи оружия он решил защищать свои благородные идеалы - во имя прекрасной Дамы, ибо, полагал он, вмешательства требует мир, переполненный несчастьями, погибающий без добра и справедливости. В одно прекрасное июльское утро, пока все спят, герой тайно бежит из дома куда глаза глядят: "Никому ни слова не сказав о своем намерении и оставшись незамеченным, облачился он во все свои доспехи, сел на Росинанта, кое- как приладил нескладный свой шлем, взял щит, прихватил копье и, безмерно счастливый и довольный тем, что никто не помешал ему приступить к исполнению благих его желаний, через ворота скотного двора выехал в поле. Но только он очутился за воротами, в голову пришла страшная мысль, до того страшная, что он уже готов был отказаться от задуманного предприятия: он вспомнил, что еще не посвящен в рыцари и что, следовательно, по законам рыцарства ему нельзя и не должно вступать в бой ни с одним рыцарем; а если б даже и был посвящен, то ему как новичку подобает носить белые доспехи, без девиза на щите, пока он не заслужит его своею храбростью 1". Все же безумие взяло верх в тот ранний час, когда "румяная Аврора покидала мягкое ложе ревнивого супруга и

1 Цит. по: Сервантес. Дон Кихот, в 2т. М., 1988. Далее цитируется по этому изданию с указанием страниц. 322

распахнула врата и окна ламанчского горизонта", рыцарь презрел негу пуховиков и двинулся в путь. Сомнения, готов ли он к трудному пути, не покидают, и первые же приключения подтверждают, насколько миссия будет сложной, несмотря на спонтанную легкость принятого

решения.

Искусство рассказчика в романе незаметно, кажется, что люди, факты и вещи меняются сами по себе. "Дон Кихот" - на редкость живая книга: живость - метафора признанного поэтического изящества. Ясно, этого недостаточно для критического ума, убежденного, что поэзия - не жизнь, а чувство, возвышенное фантазией. Ему важно понимать, какова конфигурация этого чувства, преломленного личной судьбой Дон Кихота.

Все ли могут уловить и определить это вдохновляющее чувство - это зависит от наличия в сердце чувства, называемого симпатией. В старых словарях симпатию определяли как схожую наклонность души, своего рода конгениальность, сродность воли и аффектов. Важно признание ценности личности как объекта симпатии, ее причастности к тому, что мы любим, желаем, культивируем и почитаем. Люди, лишенные любви и идеалов, обычно лишены и чувства симпатии. Все же симпатия, несмотря на этимологическую аналогию, не то же, что сострадание к несчастьям или заслугам того, кто их испытывает. Нельзя говорить о сострадании к Дон Кихоту, было бы оскорблением оценивать безумные поступки рыцаря как заурядные пинки и синяки. Чувство, вызываемое им, есть именно симпатия. Иногда над ним насмехаются, его не понимают, ругают за неотесанность, легкомысленность, глупость, все же добрые люди его любят. Их роднит любовь к мужикам своей деревни, славе родной земли, восхищение и преклонение перед честностью хозяина.

Санчо ссылается на уроки жены: "Тереса говорит, чтобы я охулки на руку не клал, уговор, мол, дороже денег, а после, мол, снявши голову, по волосам не плачут, и лучше, дескать, синица в руке, чем журавль в небе. Хоть я и знаю, что женщины болтают пустяки, а все-таки не слушают их одни дураки... и я хочу знать, сколько я зарабатываю: курочка по зернышку клюет и тем сыта бывает". Желая наличных, Панса верит в закон чести, но хозяин суров и готов поменять оруженосца: "Ступай к Тересе, и если вы согласитесь служить мне за награды, то bene quidem, если же нет, то мы расстанемся друзьями: было бы зерно на голубятне, а голуби найдутся. .. добрая надежда лучше худого именья, а хороший иск лучше худого платежа". Крылья храбрости Санчо опустились: "В моем роду неблагодарных не было... если ж я пустился в вычисления касательно жалованья, то только в угоду жене" (т. 2, с. 61). Не посмел возра- 323

жать оруженосец, ведь протест означал бы неблагодарность и запятнанную репутацию его семьи. В другой раз, когда Дон Кихот делает внушения Санчо, последний признает, что хотел бы иметь хвост, как у осла, чтобы до конца дней следовать за своим покровителем. Более любвеобильными, чем персонажи, оказались читатели: они называли Дон Кихота самым грациозным, самым изобретательным, особенно пылкими его почитателями были романтики, например Байрон. Вспомним, как в знаменитых байронских октавах "Дон Хуана" настроение меняется от нежности до негодующего рычания, все же постоянной остается улыбка симпатии в совершенном слиянии и единении. Мы понимаем, что улыбка эта никогда не нарушает восхищения благородством характера, и даже правота суждений героя становится более яркой и живой на общем фоне комичности. Вот "страховидный" разъяренный лев "повернулся в клетке, выставил лапы, потянулся всем телом, засим разинул пасть, сладко зевнул и языком почти в две пяди длиною протер себе глаза и облизал морду; после этого он высунулся из клетки и горящими как угли глазами, повел во все стороны; при этом вид его и движения могли бы, кажется, напугать и саму смелость. Дон Кихот, однако, смотрел на него в упор, ожидая, когда же лев спрыгнет с повозки, вступит с ним в рукопашную, а он изрубит зверя на куски... Однако благородный лев, не столь дерзновенный, сколь учтивый, оглядевшись, повернулся, не обращая внимания на ребячество и дерзость Дон Кихота, и, показав зад, прехладнокровно снова вытянулся в клетке" (т. 2, с. 131). После первой же атаки царь зверей разочаровывается, ибо видит перед собой скорее ребенка, чем соперника; так, безразличный и присмиревший, зверь возвращается к себе в клетку. Не человек, а зверь усомнился в эффективности возможной геркулесовой битвы! Смешно, конечно, но разве не героично? Сам синтез серьезности и смешливости, постылого разочарования и пылающего воображения, отвращения и желания обнять -все это внутри души человеческой. Мы не можем желать и действовать без надежды, а надеяться нельзя без веры в реальность желаемых вещей. Любой человек, каким бы ни был рассудительным, всегда охвачен иллюзиями. По завершении некоторой работы приходит время признаваться в иллюзиях, но, чтобы продолжать жить, надобно вновь захотеть все сначала, другие, но все же опять иллюзии рождаются вновь и вновь. Байрон в своих стихах и Сократа называл Дон Кихотом среди мудрецов. Но ведь и все мы -каждый на свой манер - Дон Кихоты постольку, поскольку пита- 324

ем, как он, иллюзии, безумствуем, как он, весьма благоразумный в других аспектах. Все мы мучаемся и платим за то, что верили, мечтали, называя этот итог разочарованием, разоблачением и прозрением. Такой ценой мы платим за жизнь, за то, чтобы стать благороднее, суровее, предусмотрительнее. Человек, поступками которого движет чистый абстрактный разум, - созданный педантами муляж или кукла. Что делать при столкновении с реальностью живому человеку? - Переваривать иллюзии, обман и страдание; и в час размышления мы миримся с трагикомичностью своей жизни, так же как Дон Кихот, со слезами и улыбкой. В час философского осмысления мы понимаем суть логического процесса, где всякий момент по-своему доказывает свою необходимость.

Дон Кихот стремится к иллюзиям, без них жизнь была бы пресной и пустой. Он настолько упрям в своих иллюзиях, что даже более сильный опыт, очевидные доказательства, голос здравого смысла Санчо не могут сломить его волю. Все новые убеждающие аргументы находит его разум в пользу дорогих сердцу иллюзий. Иногда он обманывает самого себя вполне сознательно. Собираясь в дорогу, рыцарь заметил, что "недостает одной весьма важной вещи: вместо шлема с забралом он обнаружил обыкновенный шишак, тогда пришла на выручку изобретательность. Смастерив из картона полушлем, он прикрепил его к шишаку, получилось нечто вроде закрытого шлема. Испытывая его на прочность, Дон Кихот нанес удар мечом и в одно мгновение уничтожил труд целой недели. Легкость, с какой забрало разлетелось на куски, особого удовольствия не доставила, и, чтобы предотвратить подобную опасность, он сделал его заново, подложив внутрь железные пластинки. В конце концов остался очень доволен, найдя дальнейшие испытания излишними, признал его вполне годным к употреблению и решил, что это настоящий шлем с забралом удивительно тонкой работы" (т. 1, с. 57). Эти мгновения самообмана, когда мы закрываем глаза на очевидные вещи, выдают добровольную суть иллюзий. Однако посредством таких иллюзий выступает истинная реальность, ее идеальная природа, позволяющая жить и действовать. Когда отчаяние овладевает нами, мы восходим к высокому страданию, требующему от нас героической воли, чтобы защитить иллюзии.

Так случилось с Дон Кихотом, когда рыцарь Белой Луны потребовал публичного признания, что "его госпожа, кто бы она ни была, бесконечно прекраснее Дульсинеи Тобосской". Отдавшись под покровительство сил небесных и возлюбленной, Дон Кихот вступил в неравный поединок и потерпел поражение. Ушиблен- 325

ный, он не смирился: "Дульсинея Тобосская - самая прекрасная женщина в мире, а я самый несчастный рыцарь на свете, но мое бессилие не должно поколебать эту истину. Вонзай же копье свое, рыцарь, и отними у меня жизнь, ибо честь у меня ты уже отнял" (т. 2, с. 496). Так слава о великих подвигах Дон Кихота померкла, но честь Прекрасной Дамы при этом не была задета. Вспомним великолепную сцену встречи с козопасами и совместной трапезы. "Блаженны времена и блажен тот век, которые древние называли золотым. Не потому, что золото в наш железный век стоит так дорого, в ту же счастливую пору доставалось даром, а потому, что жившие тогда люди не знали двух слов: твое и мое. В те благословенные времена все было общее... ветви сами тянулись своими спелыми плодами. Быстрые реки и светлые родники утоляли жажду роскошным изобилием приятных на вкус и прозрачных вод". Так будем есть из одной тарелки и пить из одного сосуда, ибо "о странствующем рыцарстве можно сказать то же, что обыкновенно говорят о любви: она все на свете уравнивает" (т.1,с.116-117).

Святое рвение, усердие души - вот что питает благородные иллюзии. Конечно, "Дон Кихот" как роман не во всем безупречен, ему недостает чистоты поэтической формы, а многие детали введены для украшения и разнообразия. Наряду с великолепными пассажами есть места, где повествование сползает в фарс. Гете, беседуя с канцлером Мюллером в 1819 г., заметил по этому поводу: "Пока герой питает иллюзии, он - романтик, но когда над ним все только потешаются, интерес исчезает". Гений Сервантеса не обладал единством сознания, в этом становящемся мире поэтического творения и заключено его очарование. Вместо компактного единства, сотворенного изощренным мастером в пик зрелости, мы видим причудливую смесь более или менее удачных мотивов развлекательной литературы.

С самого начала "Дон Кихота" критики (уж, конечно, не читатели) трактовали в духе сатиры на рыцарские романы, словно в эпоху романтизма была возможна подобная рефлексия поэтической сущности. Такому суждению соответствовали особые интерпретации и вопросы. Это своего рода decepta aviditas1, когда бросают настоящую пищу в картинку с нарисованной блестками водой. Таким критикам не хватает почтительного отношения к гениальному произведению, для них все просто и однозначно. Они сначала выдумывают под Сервантеса текст и подтекст, поня-

1 Замаскированная зависть (лат.). - Примеч. пер.

326

тия и рецепты на манер комментариев к священным текстам, используемых проповедниками. Практику подобного рода изгоняют ее же изобретатели, делая ее очевидно тривиальной. Затем, концептуализируя трактовку изнутри, иные критики преподносят ее то как аллегорию, то как прообраз философских позиций. Отношениями между идеальным и реальным, воображением и историей, иррациональным и разумным в духе исследований итальянскими аристотеликами девятой главы "Поэтики", полагают они, мог интересоваться Сервантес в годы солдатской службы на территории Италии. Критики находят даже элементы платоновской и августинианской эстетики. Не буду заниматься опровержением того, что слишком легко опрокидывается. Упрощениями первого плана увлекались чаще испанские писатели-националисты, итальянские критики шли в основном по пути обобщений второго плана. Все же книга Делогу стала приятным исключением. Внимательного отношения заслуживает исследование совершенно другой серии Америго Кастро. Он рассматривает творчество Сервантеса на перекрестке двух возрожденческих культур - испанской и итальянской. Хочу лишь добавить: небезразличный к веяниям культур Сервантес, будучи поэтом, не мог быть глухим к главному - вечному призыву всеобщей человечности. 1939

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999 {original}

Еще по теме Дон Кихот, рис. Гюстава Дорэ Вокруг "Дон Кихота":

  1. Дон
  2. Тихий «Дон»
  3. 2.5. Конец Ставки. Бегство «быховцев» на Дон
  4. Дон.—Правительства атамана Каледина, Круга Спасения Дона, атаманов Краснова и Богаевского
  5. 4.1. Стратегический план наступления на Дон. Выход советских войск на границы Области
  6. ВИНШЕЛЬ Александра Викторовна. МУЗЫКА И МУЗЫКАНТ В НЕМЕЦКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ РУБЕЖА XX - XXI ВЕКОВ (П. ЗЮСКИНД «КОНТРАБАС», Х.-Й. ОРТАЙЛЬ «НОЧЬ ДОН ЖУАНА», Х.-У. ТРАЙХЕЛЬ «ТРИСТАН-АККОРД»), 2015
  7. Бои южнее Харькова. Отход за Дон. Бои у Ростова, Батайска и Егорлыкской. Отход за Кубань. Новороссийская катастрофа.
  8. РИС СУХОДОЛЬНЫЙ И РИС ПОЛИВНОЙ
  9. РИС
  10. ОГЛЯНИТЕСЬ ВОКРУГ
  11. Глава четвертая ВОКРУГ «ИСТОРИИ ОКА»
  12. То, что вокруг поплавков
  13. ПОЛЕМИКА ВОКРУГ "ВЕХ"
  14. Политика вокруг социологии
  15. Путаница вокруг эсеров
  16. Борьба Вокруг неоконфуцианской религии
  17. СПОРЫ ВОКРУГ "РУССКОЙ ИДЕИ" В РОССИЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ XX в.
  18. 1.3.3. Дискуссия вокруг предмета социологии
  19. Глава VI. ВОКРУГ ФИНСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ