<<
>>

Глава IV. ЭМПИРИЧЕСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА

Философские положения, к которым мы пришли, возможно, покажутся читателю, утомленному спектаклями политических баталий, суммой абстрактного, что следует подняться и войти в мир какой-то несуществующей религии.
И все-таки они, как и все философские положения, возвращают нас во внутренний мир созидающего духа, единственного источника всего, поэтому являются суммой конкретного. Абстрактное и неистинное суть материально понятый мир, которому позволили господствовать и подавлять. Вся прошлая и настоящая история ("опыт современного и урок древности", как сказал бы Макиавелли) не понятна без осмысливающих ее суждений, в них - душа истории. Сделать историю практической деятельности человека прозрачной - в экономической и политической, этической и моральной формах - вот цель философии политики. Не то чтобы впервые реализовать себя в будущем, философия всегда осмысляла историю, рассказывала и рефлектировала по поводу политики и морали, у нее всегда было сознание (более или менее сложное, связное и систематичное) по поводу собственного содержания.

С другой стороны, законна возникающая здесь потребность остановить разум на познанном или на наиболее ярко присутствующем в духе. Это необходимо как для действия, так и для поддержки дальнейших исследований. Таков постоянный источник в любой сфере знания и действия того, что называется эмпирической наукой, в нашем случае, эмпирической наукой политики. Эмпирическая наука эксплицируется редукцией к типам и классам бесчисленных исторических фактов. В этико-политической истории факты, взятые сначала в их абстрактном содержании, обретают собственную жизнь, данную в форме духовной ин-

121

дивидуальности. Так называемые эмпирические законы в процессе классификации обосновывают друг друга, то есть по существу совпадают, поскольку определить характер разных типов классов означает в то же самое время поставить эти характеристики в связь, установить их соответствие и несоответствие, меру согласованности результатов. Поскольку определение классов и законов происходит по пути абстрагирования, то есть разделения неразделимого, то неизбежно прибегают к концептуальным фикциям.

Чтобы остановить в памяти события и поступки наибольшей важности для политической жизни, мы пренебрегаем как несуществующими другими фактами и людскими деяниями, не менее политическими. Притворяемся, что суверенитет, то есть само государство, есть в одних, но его нет в других, персонифицируем власть или государство, забывая, что конституирующая их реальность - соотношение, взаимосвязь участников. Такая же фикция подчеркивает определенные модусы исторической жизни (например, афинян), чтобы отличить их от образа жизни других народов (например, персов). Затем конструируют схему демократических, монархических и аристократических государств. Похожим образом действуют, разбираясь в разных частях социальной и моральной жизни, формах конституций, ведения сельского хозяйства, индустрии, коммерции, войны, религии, национальных отношений и т. п. Собирают похожие случаи и группируют государства: теократическое, аграрное, торговое, индустриальное, военное, национальное, многонациональное и т. п.

Первая фикция, предшествующая другим, это фикция отдельных, замкнутых каждая в себе государств.

Словно для них история есть всегда универсальная история, то есть словно нет разно - образнейших по сути отношений между обитателями планеты (без фантазий на тему о будущих контактах с инопланетянами). А ведь достаточно вмешательству какого-то произвольного фактора для расслоения цепочек отношений - государственных, межгосударственных и внутригосударственных. Все же без этих фикций невозможно было бы создать кодекс правовых отношений: национального, интернационального, публичного, частного, гражданского, уголовного, торгового и любого другого права.

Формирование смешанного типа государства, разделение трех властей, определение различных, предлагаемых государством целей, противопоставление понятий государства и индивида и их гармонизация, отделение государства от правительства, физиономия участвующих в борьбе партий - таковы примеры возможных классификаций в рамках эмпирической науки политики. Если 122

выделять законы, то примером может быть закон ротации политических форм, каждая из которых, дегенерируя, переходит в следующую. Другие законы ставят в связь аграрную экономику и феодальную конституцию, рыночную экономику и демократию, исследуют экономическую эффективность политической свободы и соответственно депрессивные факторы абсолютизма и деспотизма.

Подобные классы, законы, вопросы и проблемы политической науки не нужно выдумывать, классическая греческая и римская литература указывает верное направление. Перечтем трактат Аристотеля, сочинения Макиавелли ("Государь" и "Рассуждения"), английских, французских и немецких публицистов восемнадцатого и девятнадцатого веков, от Монтескье до Трейшке. Политику, как ее традиционно называли, сегодня дополняют так называемой социологией. Она небесполезна в качестве попытки расширить старую науку и дополнить ее законами и типами разных форм политической жизни, игнорируемых до сих пор, поскольку их не относили к публичному праву, управлению, дипломатии, войнам, всему тому, с чем напрямую связан образ политики.

Тех, кто понимает основание и генезис эмпирической науки вообще, политики и социологии в частности, ничто так не шокирует, как заявление защитников социологии, что эта наука не зависит от философии и прямо опирается на факты, что она отвергает спекуляции. Факты, на которых она конституируется, в лучшем случае, -это критически отработанные истории. В худшем случае они перемалывают журнальные сплетни. И то и другое - это не что иное, как ментальные формации, действия и события которых производит и интерпретирует философия. У эмпирической науки есть власть превратить события в схемы, лишить их души и смысла, но абстрагироваться от мышления и философии, давшей ей жизнь, она не в состоянии. Как мясник может абстрагироваться от животных, которых он убивает и переводит на фарш? К запрету философии призывают те, кто хочет сделать из нее неявное введение в вульгарную и убогую философию, чтобы выместить на ней собственные страсти и капризы, облеченные в форму строгих теорем механики, предмет которых - государство и общество.

С другой стороны, кто мысленно удерживает основание и генезис эмпирической политической науки, тот понимает необходимость противостоять атакам на философию и историю, чтобы узурпировать ее части. Полезность эмпирической науки надлежит защитить от философского суесловия: сам генезис показыва-

123

ет ее инструментальную полезность. Было бы философским педантизмом критиковать теорию власти, трех форм государства, трех властей, ротации форм, целей государства, прав граждан по отношению к государству, различий государства и правительства и т. п. Однако критика становится вполне серьезной, когда, отказавшись заполнять схемы эмпирической политики, переодетые в философемы и абсолютные принципы, мы переносим события в философию и историографию. Пока же философия под действием эмпирических наук разрушает собственное единство и отделяет неразделимое, тем самым множит концептуальные фикции. Историография, объединяя различия, обесцвечивает и смешивает живые краски в одну нейтральную. Паузы в ее работе могли быть выгодно использованы, но нельзя же согласиться с тем, что средство для достижения цели превращается в препятствие на пути к ней. Верно, что монархия и демократия по целям различаются, но нельзя позволить эмпирической науке замазать или перечеркнуть реальность ситуации, когда между двумя монархическими государствами есть разница, несопоставимая с той, что разделяет демократию и монархию. Поскольку важны не абстрактные формы, а конкретная политическая и моральная реальность. Правильно делают те, кто ищет комбинации разных форм, дабы избежать крайностей, либо создать смешанное, оптимальное государство. Однако будем помнить, что государство оптимально только тогда, когда оно продвигает вперед человеческое общество, что в абстрактной форме класса, государства, в конечном счете, упорядочены люди, что именно своей душой и разумом они придают осмысленность этим формам, более того, сами образуют эти формы. Есть педантичность в политической науке, как и в литературоведении, чего не было ни в эпоху античности, ни Ренессанса, ибо утрачена взвешенность суждений. Во времена конституций вопрос вопросов таков: "Чья рука к ним допущена?" Поэт, философ, святой, просто решительный человек в политической реальности значат больше всех политиканов-доктринеров, могут то, что последним не дано.

Хорошо, конечно, дать эмпирические определения партиям, либералам, консерваторам, радикалам, социалистам. Однако проблема не в том, кого считать хорошим либералом или хорошим консерватором, социалистом или радикалом, а в том, как действовать в тех или иных обстоятельствах адекватно реальности, которую нельзя назвать ни социалистической, ни консервативной, ни либеральной. Хорошо что есть новые институты для регуляции спорных государственных вопросов, однако не следует во- 124

ображать, будто тем самым положено начало Обществу народов, единству человеческого рода, мировому сообществу. Подобное единство, мировое государство всегда существовало - оно называется историей. Civitas mundi1 развивается и будет двигаться вперед то безмятежно, то временами бурно, насильственно, совсем как отдельно взятые civitates, или государства.

Законы политической науки на этапе волевых решений дают начало институту субсидий, хотя поддержка может быть выражена и в виде консультаций. Полезны ли рецепты и советы? Говорят, их дают с убеждением, что никто им не будет следовать. Это так, однако нужно добавить, что, пока им следуют, никто советов не дает. Советы суть практические возможности, стоящие перед духом, когда он находится в мучительных поисках решения. Если советам не следуют, то все равно, идеально взвешенные, они влияют на решение. Если же им следуют, то и тогда не факт, что решение и действие тождественны совету, ведь решения и действия - мои и только мои. Делая шаг вперед, можно в самом деле согласиться с тем, что советы дают затем, чтобы их не принимали буквально. "Смотри сам" - такой вывод подразумевает любой честный совет. Вспомним народного глашатая и демагога Спедито из Сан-Пьетро, о котором рассказывает Виллани. Подстрекаемые им флорентийцы позволили втянуть себя в войну и потерпели поражение. Когда, будучи в изгнании и на чужбине, один из оппозиционеров Теггиайо Альдобранди стал выговаривать зачинщику, что из- за его советов народ оказался на краю гибели, то ответ наглеца был таков: "А вы-то почему поверили?" В самом деле, один делает свое дело; ремесло демагога, назначенное ему Провидением, иногда бывает полезным как стимул и паллиатив. Другие, стоящие над толпой, обязаны были трезво взвешивать все за и против, сопротивляться до победного конца и принять на себя часть ответственности за все происходящее.

Для чего я старался с максимальным тщанием обозначить серию различий между теорией и практикой, политической философией и политикой? Чтобы призвать философов к умеренности или же предостеречь от опасности заражения политики нелогичной философией? Конечно, и это имел я в виду. Однако признаюсь, куда больше я озабочен другим - как спасти историческое суждение от опасных контактов с политической практикой, ведь именно она отнимает широту и беспристрастность у чистого по- 1 Мировое государство (лат.). - Примеч. пер. 125

нятия. Озабоченность касается, в некотором роде, и политики, особенно высшей политики. Аристотель, отец политической науки, контраст деятельной и созерцательной жизни объяснял так: практичны не только действия, обращенные к фактам, но также - и даже в большей мере - созерцание и мысли, имеющие источником и целью самих себя, ибо, приуготовляя разум, они способствуют эвпраксии, благородным поступкам.

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999 {original}

Еще по теме Глава IV. ЭМПИРИЧЕСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА:

  1. Глава 7 О.С. Грязнова Оценки прошлого, политическая символика и российская политическая культура
  2. М.А. Абдуллаев. ИЗ ИСТОРИИ ФИЛОСОФСКОЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ НАРОДОВ ДАГЕСТАНА В XIX в. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА», Москва,   1968, 1968
  3. 1.4 Эмпирическая социология и эмпирическое исследование
  4. 20.1 еоретическое и эмпирическое как предмет философско-методологического анализа в работе B.C. Швырева «її еоретическое и эмпирическое в научном познании»
  5. Глава IV ЭМПИРИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ ПСИХОЛОГО-ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
  6. Глава 2. ОФОРМЛЕНИЕ ЭМПИРИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ О ФИЛОСОФСКИХ УЧЕНИЯХ XVII в.
  7. Глава 1. СТАНОВЛЕНИЕ НЕМЕЦКОЙ ЭМПИРИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.
  8. Книга III. Индукция Глава XVI. Эмпирические законы
  9. Глава 4. СТАНОВЛЕНИЕ ЭМПИРИЧЕСКОГО НАПРАВЛЕНИЯ ВО ФРАНЦУЗСКОЙ ПСИХОЛОГИИ XVIII В.
  10. Глава 5. НАУКА
  11. ЕСТЕСТВЕННАЯ НАУКА, СОЦИАЛЬНАЯ НАУКА И ЦЕННОСТНОЕ СООТВЕТСТВИЕ
  12. Глава 1 Социология как наука
  13. Глава I ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ КАК НАУКА
  14. Глава седьмая Римская наука
  15. Глава 1 ВОЗРАСТНАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК НАУКА
  16. Глава 5. Психология как самостоятельная наука
  17. Глава 1 ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ КАК НАУКА
  18. Глава шестая Наука и техника в античности