<<
>>

Глава IV. ХАРАКТЕР И ЕДИНСТВО ПОЭЗИИ ДАНТЕ

Беглый анализ трех песен "Божественной комедии" никак не претендует обосновать всю Дантову поэзию, ни даже описать любую из ее частей. Можно ли единообразно описать поэтический дух Данте в отсутствие точных, генетически понятных для читателя ссылок на ее характер? Можно ли прочесть поэму в отсутствие точных обращений к уму и сердцу читателей?

Что же такое Дантов дух, этос, тональность и пафос "Комедии"? Если говорить коротко и просто, то это ощущение мира, основанное на прочной вере и твердом суждении, воодушевленных сильной волей. Данте четко понимает реальность, никакое колебание его не страшит и не в силах ослабить. Единственная тайна, перед которой можно склониться, это нечто, свойственное самому познанию, то есть тайна творения, Провидения и божественной воли. О них мы знаем только тогда, когда нам открывается божественная благодать и небесное блаженство. Данте казалось, что таинственный мрак рассеивается в моменты мистического воображения как бы в негативе, когда рассказ касается невыразимых вещей. Он знал, как следует обращаться с человеческими страстями, какие из них следует поощрять, какие осуждать и подавлять. Его идеал колеблется между противоположностями, избегая разрывов между полюсами.

Трещины и контрасты, обнаруживаемые в понятиях и их соотношениях, относятся к самим вещам, пропасть между ними обозначится позже. В сознании Данте они так и остались в зародышевом состоянии, поскольку в нем доминируют компактное единство, вера нерушимая, постоянство, точность мышления и действия. В таком интеллектуальном и моральном обрамлении возникает сложное ощущение мира духом того, кто наблюдал, ис-

303

пытывал и обдумывал все сам. Назовем его экспертом, знатоком ценностей и прегрешений человеческих, однако черпал эти знания не бегло и из вторых рук - все он испытал на практике, поэтому все чувства и аффекты даны в плоти и живом воображении. Этическое и разумное господствуют у Данте над беспорядочным материальным хаосом. Однако невольник, даже связанный и покоренный, поверженный к ногам господина, показывает силу: напряженные мышцы грозят порвать оковы, все это рождает эффект грандиозности.

Трудно не увидеть за разными дефинициями критиков и толкователей Дантовой поэзии представление о духовном единстве, необычайно ярком и действенным в своей очевидности. Истина всегда дает о себе знать, хотя бы проблесками. Все же любые подобные формулы, как ни стремись, редко удаются в силу того, что либо используют неадекватные понятия, либо прибегают к метафорам, либо теряются в каталогах абстракций. Заметим, например, что Данте изображает не становящееся, а ставшее, не настоящее, а прошлое. О чем говорят эти мудреные развилки? Не знак ли они того, что аффекты у него содержательно подчинены одной общей мысли, а некая сильная постоянная воля превозмогает все частное? Однако энергия-репрезентация некой все превозмогающей и доминирующей силы, как в любой поэзии, разве не представляет процесс и движение, чего лишено статически ставшее?

Говорят, Данте в общем и целом объективен. Но разве поэзия бывает когда-нибудь объективна? Данте всегда - слишком Данте, в том и заключена его субъективность. Говоря об объективности, мы используем метафору отсутствия любой суетности и возмущения, источник которых - раскол в понимании мира. Его мысль редка по чистоте и ясности, его воля определенна, изобразительная способность поэтому везде находит связи и контуры. Замечено, что для Данте характерно забвение временной дистанции, различий нравов, люди и события находятся у него на одном уровне, словно все мирское, независимо от времени и места, измерено одной-единственной мерой, определенной моделью истины и блага, все преходящее спроецировано в план вечности.

Среди характерных черт Дантовой формы называют интенсивность, точность, лаконичность. Понятно, кому дана сила воли подчинить страсти, тот должен найти выражения сильные и интенсивные. Зная все это, он точен, а поскольку не теряет главного среди пустяков, он всегда лаконичен. Часто его называют поэтом-скульптором, подчеркивая при этом особенность жестов работающего с резцом и долотом - мужественность, решительность, мускульная 304

сила, в отличие от субтильных движений легчайшей кисти (пользуясь выражением Леонардо). Об образах не спорят, и логически, и критически это занятие бессмысленное. Также мало, пожалуй, смысла в сравнении Данте с Микельанджело, сами вокабулы его рифм говорили иначе и больше, чем те же звуки других поэтов. Verba sequentur, как говорил Монтень, если слова не находят готовыми, их влечет и находит некая сила.

Дантова поэзия, говорят, объединена метрически, поэма словно спета, а песни связаны и упорядочены терциной. Это и верно, и неверно, ибо абстрактно понятые формы никогда не схватывают суть искусства. Дантова "Комедия", конечно, родилась в терцине, в ней и для нее живет драма ее души. Все-таки терцина не была интеллектуально и произвольно выбрана как аллегорическое подобие Троицы. Если бы Данте начал думать об аллегории, это погубило бы спонтанность его души и экспрессивной фантазии, с которой терцина составляет одно целое. Ведь это не терцина вообще, а именно Дантова терцина, замешанная на характерном для него лингвистическом, синтаксическом и стилистическом материале. Модуляции и акценты Дантовой терцины делают ее решительно непохожей на терцины других поэтов. Кроме того, мы вспоминаем о терцине не как о чем-то самоопределяющемся, а поскольку через нее этос и пафос Дантовой "Комедии" обретают свою тональность и непохожую интонацию.

Дантову духу - суровому и терпкому - отвечает понятие и характеристика, о которой мы уже говорили. Тот, кто держит в узде страсти, умеет над ними властвовать и не может не быть суровым, ибо внутри него огромный опыт страдания. Но, когда лицо Данте рисуют с печатью бесконечного высокомерия, когда критики говорят о его черном юморе, мизантропии, пессимизме, хочется предостеречь от преувеличений, стоит, право, смягчить некоторые линии традиционного портрета. В том, что Данте вошел в легенду с лицом задумчиво меланхоличным, как говорил Боккаччо, есть доля правды, ибо, читая поэму, мы догадываемся о богатстве и разнообразии интересов, позволивших ему путешествовать от настоящего к древности, от непосредственного переживания жизни и страдания к сочувственному пониманию схоластов и эрудитов, от аффектов сильных и возвышенных к нежным и сладким, небесной радости. Он был поэт: взор странника по землям Италии улавливал не только политические и моральные события, любой спектакль жизни увлекал его. Он умел наслаждаться и восхищаться красотой, с симпатией склонялся перед слабыми и униженными. Но не только поэт - он был настоящий художник. Ис- 305

кусство он изучал постоянно, умел наслаждаться прекрасным стилем, радоваться удачно найденному слову, себя порождающей мысли, божественному трепету только что рожденного живого тела. Множество ощущений, легкость от того, что поэт не слишком обдумывал их, всему этому придан суровый облик, которым темперирована сама легкость.

Этос и пафос поэзии Данте, ее концепция и практические тенденции многажды обсуждались как в Италии, так и за рубежом. Спор о модерности и немодерности Дантова духа обретает форму вопроса: может ли Данте быть для нас, современных, вожаком духовной жизни, носителем политических и моральных идеалов? Верно, что все великие люди - учителя жизни. Однако никто из них не может быть единственным учителем, ибо момент истории есть в каждом из них. Настоящая наставница - вся история. И не та история, которую мы непрестанно воспроизводим, а та, которую мы каждый миг творим. Вечна форма Дантовой "Комедии", но ее материя ограничена историческим моментом, об ее особости нам пришлось уже говорить. Чтобы понять историческое возникновение, достаточно отделить в творчестве Данте то, чего прежде не было, от того, чего в нем нет и не могло быть, ибо появилось позже, убрать из его портрета несоответствующие тени и цвета.

В Данте нет ничего средневекового, нет суровой жестокой аскезы, как нет и отважной бравурной веселости. Нет другой большой поэмы, где бы не было возбуждения баталиями, чувствами риска, усилия, триумфа, авантюры, сопровождающих все военные сцены. Зато вместо аскезы мы видим прочную веру, усиленную теорией и мышлением, вместо воинского пыла - гражданский. Это принадлежало Италии той эпохи, как, впрочем, и его сознанию, постоянным предметом изучения которого была человеческая страсть.

Я много раз демонстрировал свое недоверие и даже отвращение к этническим характеристикам. Данте иногда награждают именем германца, символически обозначая этим то аскетический и мистический пыл, то воинственный натиск. Однако ничего германского - он оставался всегда итальянцем, латинцем или вроде этого. Встречу итальянцев и немцев в Констанце блистательно описывает Ж. Берше в "Фантазиях", где Данте мы видим не среди белых людей или баронов в железных шлемах и в похожих на древние доспехах, он - в группе простых людей, выдают его лишь черные ресницы из-под закрывающего лицо колпака.

С другой стороны, не стоит слишком сближать Данте с Шекспиром, вторым по величине

европейским поэтом. Шекспир пред-

306

ставляет совершенно иную историческую эпоху человеческого духа, когда Дантова концепция мира была уже перевернута. Прозрачность и луч, освещавший даже необходимость тайны, вновь заслонило облако тайны. Колебания души и разума, неведомые Данте, теперь стали доминирующей нотой. Что же затем можно сказать о романтиках? Их бесконечное - уже вовсе не их бесконечное, сны - не их сны, их стиль - не их прекрасный стиль, их чувство природы (Якоб Гримм, кстати, отказывал в нем Данте) - уже не их чувство Вообще, ощущение жизни противоположно их собственному, и тот, кто прочтет и продекламирует Данте сквозь романтическую лупу, исказит и изменит ему. И здесь, если выделять германское как символ романтического, то ни средневеково германского, как ничего от восемнадцатого века в Данте не найти. Узнай Данте, кто такие Вертер, Оберман и Ренати, он, возможно, поместил бы их в темную грязную жижу, где место всем нерадивым ленивцам.

Следует понять это грустное расположение духа, которое именно в романтизме разрослось, усложнилось и достигло апофеоза. Во все времена молодые некоторое время страдают, совсем как романтические герои, меланхолией, хандрой, скукой, поддаваясь расслаблению лени. Возможно, в этом смысл сонета, где Кавальканти корил себя, что душа обленилась, что дух привередничает, что не владеет сам собой. В любом случае, он быстро избавляется от такого упадка чувств, горькие страсти поглощают друг друга, почти как в эпизоде о Франческе, как отмечают биографы. В Дантовой "Комедии" нет такого сентиментализма, она полна радости, страдания, гордого мужества, готовности жить, несмотря на смирение, поддерживаемого и воодушевленного высокой надеждой.

Таков, в кратких чертах, образ Данте, вытекающий из его творений Но нельзя забывать и поэтому уместно повторить, что образ, помогая отличить Данте от других поэтов и понять его творчество, как любая характеристика, опасен своей убогостью, чем- то, так сказать, прозаическим, пока мы не соотнесли его со всей амплитудой поэзии, уникальность которой в том, что она не замкнута на чем-то частном или группе частностей. Пространство поэзии - весь космос. Отсюда наше восхищение Дантовыми рифмами и словами, даже самыми летучими и миниатюрными, очарова- ние которых рассеянно и неизъяснимо. Он говорит о заре как возлюбленной древнего Титана, освобождающейся из объятий нежного друга, о снеге как белоснежке-сестрице и т. п. Существенно, что здесь нет нужды в других характеристиках, говоря-

307

щих об универсальности поэзии. Данте уже не Данте в его определенной индивидуальности. Это волшебный взволнованный голос, сопровождающий человеческую душу в вечно повторяющемся процессе сотворения мира. Любой диссонанс в тот момент исчезает, остается лишь звук вечного утонченного ритурнеля, некий напевный голос, тембр которого у всех великих поэтов и художников один и тот же - всегда новый, всегда древний, улавливаемый нами с радостным трепетом. Поэзия без прилагательного. Тем, кто умел говорить с божественным или, скорее, глубоко человеческим акцентом, когда-то давали имя Гения. Данте гениален. 1920

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999 {original}

Еще по теме Глава IV. ХАРАКТЕР И ЕДИНСТВО ПОЭЗИИ ДАНТЕ:

  1. Глава 37* К ЭСТЕТИКЕ ПОЭЗИИ
  2. ДАНТЕ Алигьери (Dante Alighieri) (1265-1321)
  3. Глава IV МАТЕРИАЛЬНОСТЬ МИРА И ЕГО ЕДИНСТВО
  4. ГЛАВА 2 ЕДИНСТВО ПРИРОДНОГО И СОЦИАЛЬНОГО В ОБЩЕСТВЕННОМ РАЗВИТИИ
  5. РОЖДЕНИЕ ПОЭЗИИ
  6. Глава V ДУША КАК ФОРМИРУЮЩЕЕ ЕДИНСТВО
  7. Основы исламической поэзии.
  8. 10.3. Характер и его акцентуации Общее понятие о характере
  9. Возврат к поэзии и мистики
  10. О НЕКОТОРЫХ ИСТОЧНИКАХ ПОЭЗИИ У ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ НАЦИЙ
  11. Становление личности. Обращение к поэзии
  12. Перевода, переполнения поэзии и придание ей священного статуса