<<
>>

Глава I. ИСТОРИЯ, ХРОНИКА И ЛОЖНЫЕ ИСТОРИИ

1

Современной историей обычно называют видимый след ближайшего прошлого - последние пятьдесят, десять лет, год, месяц, день, возможно, истекший час или минуту. Однако, строго говоря, современной можно считать лишь историю завершаемого в данный момент действия, граничащего с осознанием этого действия.

Например, история меня, пишущего эти страницы, есть мысль об этом поступке, соединенная с написанным. Современной в этом случае она будет именно потому, что как любой духовный акт история - вне времени, хотя в то же самое время историю формирует связанное с ней действие, и разница между ними не хронологическая, а идеальная. Несовременная история, прошедшая история говорит, видимо, об уже сформированном, о том, что рождается как критика самой истории, неважно, насколько удаленной -давно или всего час назад.

Все же даже уже сформированная история, если на нее смотреть не слишком издалека, если в ней есть смысл, а не только сотрясение воздуха в пустоте, всегда современна. Условием современности истории будет ее звучание в душе историка или, если употреблять ремесленную технику, необходимо, чтобы исторические документы были внятны разуму. Когда факт предстает в виде серии рассказов, то это говорит о более богатом и действенном присутствии факта. И рассказы суть документы, которые можно интерпретировать и о которых можно судить. Историю создают не из рассказов, а на основе документов (последние есть не что иное, как заземленные рассказы). Современная история прямо исходит от жизни, как, впрочем, и так называемая несовременная история, ибо очевидно, что только интерес настоящего может выступать двигателем поисков фактов прошлого. Найденный 176

факт прошлого и соединенный с интересом настоящего становится реальностью настоящего, а не прошлого. Не зря историки повторяют на разные лады одну эмпирическую и ставшую банальной формулу: история - это magistra vitae, наставница жизни.

Я вспомнил о формулах исторической техники, чтобы выделить парадоксальный аспект утверждения "любая истинная история всегда современна". О его справедливости говорит богатая заметными достижениями историографическая реальность, если только не впадать в ошибку сваливания в кучу всех исторических книг и не ссылаться на абстрактную фигуру пишущего и читающего эти истории. Чего ради рассказывать о Пелопонесской войне, мексиканском искусстве или арабской философии? В данный момент для меня это не история, а просто названия книг. Они станут историей для тех, кто возьмет на себя труд обдумать их в соответствии со своими духовными потребностями. Обратившись к истории, реально продумываемой, мы легко поймем ее совершенную тождественность с самой личной и самой современной историей. Культурная фаза моего исторического момента (неточно сказать меня как индивида) даст определенное раскрытие проблемы греческой цивилизации, философии Платона, аттических обычаев. История начатого мной дела, оберегаемой мной любви, подстерегающей меня опасности - все это одинаково меня беспокоит, несчастное сознание мучает, пока я не решу эти проблемы. Эллины притягивают и мучают меня, как это делают недруг, любимая женщина, обожаемый сын.

Современность не есть характеристика класса историй (как мы имеем в эмпирической классификации), это внутренняя составляющая истории.

Следует понять связь истории с жизнью как отношение единства, не абстрактного тождества, а синтетического, где термины различны, неслиянны и едины. Говорить об истории в отсутствие документов настолько же экстравагантно, как говорить о какой-то вещи, которой не достает одной детали - существования. История без связи с документами неверифицируема, а поскольку реальность истории дана для верификации, то исторический рассказ имеет смысл только как критическая экспозиция документа (интуиция и рефлексия, сознание и самосознание и т. п.). Как можно говорить о живописи, которую никто не видел и которой не наслаждался никто? Какое понимание может быть у рассказчика при отсутствии у него художественного опыта? Возможна ли история философии без философских сочинений или хотя бы их фрагментов? Как рассказать о христианском смирении и 177

рыцарской чести тому, кто не знает таких состояний души, кто лишен способности сопереживать? С другой стороны, как только мы установили неразъединимость жизни и исторического мышления, сразу исчезают сомнения вокруг определенности и полезности истории. Может ли быть неопределенным настоящее, в котором действует наш дух? Может ли быть бесполезным познание, решающее самые жгучие жизненные проблемы?

Возможна ли ситуация разрыва связи документа и рассказа, жизни и истории? Утвердительный ответ содержится в акценте на историях, документальные данные о которых утрачены или, вообще говоря, когда документы не живут в духе? История древнегреческой живописи по большей части есть история без документов, о ней мы знаем от людей, о жизни которых известно немного. Литературные и философские тексты либо неизвестны, либо, если таковые попадаются, не дают нам представления об их внутреннем духе из-за отсутствия попутных сведений, несовместимости с нашим темпераментом или рассеянности.

Если связующая нить порвана, оставшееся не будет уже историей (ибо история и есть сама эта связь), хотя мы можем продолжать называть ее историей, как человеком продолжаем называть иногда труп (ведь и останки человека не есть ничто). Мы говорим о ненарушимости связи, поскольку и в отсутствие она есть нечто, но что же значит рассказ без документа? История древней живописи в рассказах, переданная или реконструированная современными историками-эрудитами, выступает серией имен Аполлодора, Полигнота, Зеуси, Апеллеса, снабженной биографическими анекдотами. Серия сюжетов (пожар Трои, битва при Марафоне, рассказ об Ахилле и т. п.) с большим или меньшим количеством деталей, имен, анекдотов хронологически упорядочены. Однако имена художников без прямого знакомства с их произведениями - пустые имена, как пусты все их описания и хронологии. Если нет выражения реального роста, то нет и конституирующих мысль элементов. Тем немногим, о чем говорят вербальные формулы, мы обязаны фрагментам античной живописи или копиям либо, скажем, их поэтическим аналогам. В остальном это пустые слова. Или, если угодно, можно говорить о вакууме определенного содержания. Произнося имя художника- 178

афинянина, название какой-то баталии, женщины, мы можем думать, скажем, о множестве фактов, навеянных античными именами, однако неопределенность содержания будет свидетельствовать об их пустоте.

Таковы все истории, где нет живых документов. Они пусты, ибо лишены истины. Верно ли, что существовал художник Полигнот, что он написал фигуру Мильциада в Песиле? Кое-кто из видевших и знавших его произведения подтвердят и его существование. Однако так и надо сказать, что это истина для свидетелей. Для нас же это не истина и не ложь, а если и верно, то по причинам внешнего характера, хотя для установления истины нужны внутренние причины. Также и это положение ни истинно, ни полезно, ибо там, где нет ничего, там король теряет свои права; где нет элементов проблемы, там вместе с возможностью исчезает действующая воля и действующая потребность решить проблему. Выводить пустые сопоставления есть нечто совершенно бесполезное в рамках нашей жизненной актуальности. Жизнь всегда есть нечто настоящее, пустой исторический рассказ - это безвозвратное прошлое, лишенное определенности настоящего момента. Остаются пустые слова, звуки, графические знаки; их поддерживают не для акта мышления, а ради волевого действия, именно воля хранит эти пустые или полупустые слова для своих целей. Чисто нарративный акт есть, следовательно, комплекс слов или формул, вызываемых волевым действием.

Это определение привело нас к обозначению искомого подлинного различия между историей и хроникой. Мы не зря его искали, ибо обычно его видели только в различии фактов, понимаемом каждым по-своему. Хронике отводили частные и индивидуальные факты, а истории - факты публичные и всеобщие, словно общее не может быть индивидуальным, а общественное - частным и наоборот. Истории приписывались воспоминания о важных событиях (меморандумах), хронике - о второстепенном. Разве значимость не связана с ситуацией, в которой мы находимся? Разве человеку, покусанному комарами, не важнее знать что-то об эволюции этой мошки, чем об экспедиции Серса? Конечно, и в ошибочных разграничениях есть резон, ведь интересует, как правило, общее и великое, а мелкое и частное не интересует. Справедливое чувство указывает также на прочную логическую связь исторических явлений и видимую бессвязность хроники. Кажется, что история проникает в глубь событий, а хроника остается на поверхности. Однако дифференциальный характер здесь, скорее, метафоричен, чем продуман. Истина заключается в том, что хроника и история неразличимы как две формы истории, они, прав- 179

да, как различные духовные формы субординированы. История есть живая история, хроника - мертвая история. Есть современная история и хроника как прошлая история, акт мышления и акт воли. Любая история становится хроникой, когда ее перестают обдумывать либо вспоминают в абстрактных рассуждениях. Хроникой становится история философии, бездумно написанная или без толку прочитанная. Однако именно историей останутся записи в форме хроники, набросанные рукой монаха из Монтекассино: "1001. Beatus Dominicus migravit ad Christum. 1002. Hoc anno venerunt Saraceni super Capuani. 1004. Terremotus ingens hunc montem exagitavit" и т. д. В простом перечислении этих фактов слышны страдания монаха, оплакивающего кончину брата Доменико, набег сарацинов, невзгоды, человеческие беды и землетрясение, в чем видели знак гнева Господня. Возможно, для этого кассинского монаха история была хроникой, перечнем холодных формул без глубокого содержания. Возможно, его только и беспокоило, чтобы не потерялись эти записи, когда монаха не станет в Монтекассино. Нахождение истинного различия между хроникой и историей, которое формально (то есть подлинно реально) освобождает не только от бесплодного суесловия по поводу придуманных различий, но и от предвзятого мнения о первичности хроники, выраженного грамматиком Марио Витторино: «Primo Annales fuere, post Historiae factae sunt» (сначала Хроника, потом История). Исследование характера, генезиса операций показывает как раз обратный порядок: сначала История, лишь затем Хроника. Сначала живая плоть, потом труп. Делать из Хроники Историю все равно что собирать живое существо из трупных останков. Так и хроника - останки истории.

3

История, отделенная от живого документа и ставшая хроникой, теряет свой духовный характер, от нее остается комплекс знаков или звуков. Но и документ, отделенный от жизни, есть также набор знаков. Таковы, например, буквы и звуки, передающие смысл закона, линии мраморной статуи Бога, передающие религиозное чувство, или куча костей, напоминающие о том, что было когда-то человеком или животным.

Существуют ли пустые рассказы и мертвые документы? В определенном смысле за пределами духа все остается внешним. Но 180

мы знаем, что хроника как пустое нарративное действие существует постольку, поскольку дух производит его и волевой акт удерживает (такой акт обычно несет в себе акт сознания и мышления). Волевое действие отделяет звук от мысли, хотя в звуке была ее конкретность и четкость. С другой стороны, мертвые документы существуют как манифестации новой жизни, подобно тому, как бездыханное тело показывает финал витального процесса, ведь распад мертвого существа есть его особая форма. Но, так же как пустые звуки скрывают мысль об истории, их продолжают называть рассказами в память о той мысли, так и для новой жизни следы от жизни погасшей сохраняют свое значение.

Теперь мы можем оценить методологические классификации исторических источников и документов, остатков традиции. В эмпирическом аспекте такое дробление иррационально, ибо является типичным примером неумелого введения спекулятивной мысли в эмпиризм. Еще более иррациональной выглядит попытка разделить неразделимое. Так пустое повествование приравнивается к чему угодно, называемому документом. С другой стороны, еще больше осложнений возникает, когда пытаются сконструировать историю на основе двух различных порядков данных, словно стоя одной ногой на берегу, а другой - в реке. Из двух параллельных инстанций одна постоянно пересылает к другой. Когда же пытаются уйти от неудобства параллелизма, то приходится определить связь двух видов источников. Тогда либо эта связь выливается в превосходство одного над другим, когда высший род аннулирует низший. Или постулируется третий термин, в котором две формы, различаясь, объединяются. Это еще один способ объявить их несуществующими в своей абстрактности. Мне не кажется, что эмпирики- методологи едины в своем делении документов, иногда исторические источники группируются на исторические записи и фигуративные источники. В Германии, например, так сделал Дройзен в "Элементах истории". Там, где есть богатые философские традиции, эмпиризм образовал гибридные формы с педантично системными. Однако педантизм заключен в неуместности некоторых философских установок и их косной противоречивости. Чтобы стряхнуть эмпирический сон, нужно на месте вещей увидеть духовные акты. Тогда на смену непримиримому дуализму терминов придет понимание эффективных связей и единства. Деление источников на повествования и документы, примат документов над нарративными источниками, признание невыводимости последних - все это выстраивается в некоторую аллегорическую мифологию с иммагинативным опи-

181

санием жизни и мышления в исторической мысли, документа и критики.

Документ и критика, жизнь и мышление суть истинные источники истории, то есть два элемента исторического синтеза. Причем источники стоят в отношении к истории не так, как стоят держатели кувшинов перед фонтанами, документы - внутри истории и синтеза, их конституирующих. Идея истории, имеющей внешний по отношению к ней самой источник - вот другая иллюзия, от которой следует избавиться. Как нет хроники по ту сторону истории, так нет источников вне истории. Источники и хроника как класс вещей не предшествует истории, а следует за ней. Хороша была бы история, если бы ждали ее рождения от чего-то вторичного по отношению к ней. От вещи может родиться только вещь, а не мысль. История, происходящая от вещей, и была бы вещью, то есть тем несуществующим, о котором я только что говорил.

В отношении хроники и документов формируется видимость, что они предшествуют истории, и в этом есть определенный резон. Человеческий дух хранит бренные останки истории, пустые хроники, собирает следы ушедшей жизни, документы и пытается реставрировать их. С какой целью воля стремится сохранить пустое и мертвое? Возможно, иллюзия или глупость толкает уберечь останки, вопреки персту Божьему? Однако могилы и склепы - не столько плод иллюзий, сколько моральный акт, символизирующий бессмертность завершенной человеком работы, нашу память об ушедшем и в будущем. Эта транскрипция пустых историй и мертвых документов есть акт жизни ради самой жизни. Придет момент, и они любезно воспроизведут в нашем духе историю прошлого и иначе увиденного настоящего.

Почему мертвая история возрождается, а прошлое переделывает настоящее так, как этого требует логика развития? Римские и греческие захоронения никого не интересовали, пока зрелость европейского ренессансного духа не пробудила внимания к ним. Варварские цивилизации дремали, пока представители романтизма и Реставрации новой фазы европейского духа не заявили о своей симпатии к ним. Большая часть истории для нас сегодня - хроника, многие документы пока молчат, но под действием витальных импульсов когда-нибудь заговорят.

Эти оживления не лишены внутренних мотивов, ведь нет двух совершенно одинаковых документов. Именно внутренняя логика объединяет собой документы и повествования, иначе остающиеся инертными и бессвязными. Невозможно ничего понять в дей- 182

ственном процессе исторической мысли, если не взять за принцип, что сам дух - это история, в любой ее момент он - результат и вся предшествующая история. Так дух объединяет в себе всю историю, совпадая в ней с самим собой. Забвение одного аспекта истории и воспоминание о другом - в этом процессе самоопределения и индивидуации дан ритм жизни духа, когда предшествующие индивидуации теряют индивидуальный облик, чтобы создать более богатые формы. Дух мог бы, так сказать, пережить свою историю и без внешних вещей, так называемых документов. Однако последние суть формуемые им инструменты, подговительные акты, завершаемые и разрешаемые им внутренней работой. Именно с такой целью дух ревностно хранит память о прошлом.

Каждый из нас, кто молчаливо отмечает в блокноте даты и случаи из личной жизни (хронику), складывает в ящик пленки и сухие цветы (теплые воспоминания тоже - собрания документов), занимает свое место на широкой лестнице классов работников, называемых филологами или эрудитами, когда собирают свидетельства и рассказы, архивистами и археологами, когда собирают документы и памятники. Места же, где хранят белые молчаливые склепы, называют библиотеками, архивами, музеями. Можно ли не любить эрудитов, архивистов и археологов, выполняющих необходимый, а потому полезный и важный долг? Тем не менее насмехаться и смотреть на них с сочувствием - с этой дурной привычкой давно свыклись. Конечно, часто поводом для издевательств и насмешек служит их простодушная вера в то, что историю можно закрыть на ключ и при необходимости, когда человечество замучает жажда, отворить засов и допустить к источнику. Однако история находится в нас самих и ее источники - в наших сердцах. Не где-нибудь, а в нашей груди находится горн, в котором точное переплавляется в истинное, а филология и философия соединенными усилиями производят историю. 1912

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999 {original}

Еще по теме Глава I. ИСТОРИЯ, ХРОНИКА И ЛОЖНЫЕ ИСТОРИИ:

  1. Глава II. ПРОТИВ "УНИВЕРСАЛЬНОЙ ИСТОРИИ" И ЛОЖНЫЕ УНИВЕРСАЛИИ. ПОХВАЛА ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ
  2. Хроника и история
  3. А. И. Рогов ИЗВЕСТИЯ ПО ИСТОРИИ РОССИИ В «ХРОНИКЕ ВСЕГО СВЕТА» МАРТИНА ВЕЛЬСКОГО
  4. Глава V. ИСТОРИЯ КАК ИСТОРИЯ СВОБОДЫ
  5. 2. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ И ИСТОРИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ и СОЦИОЛОГИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ И СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ, ФИЛОСОФИЯ ПОЛИТИКИ И ПОЛИТОЛОГИЯ
  6. Журавлева И.А.. ПОСОБИЕ ПО ПРЕДМЕТУ ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ. ИСТОРИЯ СРЕДНИХ ВЕКОВ, 2007
  7. 2. История Христианства – история Европы О том, как христиане завоевали Рим
  8. Иванов В. Г.. История этики средних веков. СПб.: Издательство «Лань». — 464 с, — (Мир культуры, истории и философии)., 2002
  9. 2.3 Монофелитская уния: «история идей» сквозь историю церкви
  10. КУЛЬТУРА КАК ФОРМА И ДУХ ИСТОРИИ. ТРАДИЦИИ, КОНСЕРВАТИВНОСТЬ, ТВОРЧЕСТВО И ИННОВАЦИИ В ИСТОРИИ Ганчев Петко
  11. Е. В. Агибалова, Г. М. Донской. Всеобщая история. История Средних веков. 6 класс : учеб. для общеобразоват. учреждений / под ред. А. А. Сванидзе. — М. : Просвещение,. — 288 с., 2012
  12. Церковная история и всемирная история