Глава V. МАКИАВЕЛЛИ И ВИКО

Имя Макиавелли стало почти символом чистой политики, и это факт, свидетельствующий о сильном кризисе роста науки. Нельзя сказать, что никто из античных философов не чувствовал различий между этикой и политикой, их автономии.
Сам факт, что эти материи рассматривались двумя дисциплинами, говорит о том, что понимание разницы было. Споры о справедливости и неправедности, природном и условном, силе и юстиции и многом другом показывают процесс созревания антиномии, видно, как постепенно выступал профиль проблемы, не попадавшей, впрочем, на первый план, в самый центр тяжкой мыслительной работы. Но и вековое господство христианской мысли не обострило эту проблему, ибо контраст Божественного и земного, civitas Dei и civitas terrena, церкви и империи умерялся доктриной двойного правления, учрежденного самим Богом. Даже верховенство церкви над империей или империи над церковью спекулятивно не принимали форму раскола. Все же несомненно, что христианская мысль, тщательно и утонченно исследовавшая перипетии морального сознания, подготовила конфликт, и он разразился. Николо Макиавелли считают ярким представителем итальянского Возрождения. Однако необходимо как-то соединить его с движением Реформации и общей настоятельной потребностью в Италии и за ее пределами исследовать тайные закоулки человеческой души. Признано, что Макиавелли открыл необходимость автономии политики, что политика находится по ту, вернее, по эту сторону добра и зла. Против ее законов бесполезно восставать, политику нельзя изгнать из мира, заклиная и окропляя святой водой. Все его работы проникнуты этим представлением, и, как бы дидактически точно ни формулировался тезис, как бы ни примешивались

128

иногда фантастические идолы, фигуры, колеблющиеся между добродетелью и злодеяниями ради политических амбиций, нельзя не заметить за всем этим поистине научно обоснованную философию политики.

Но еще важнее отметить почему-то ускользающую от наблюдателей щемящую горечь суждений Макиавелли о внутренней неизбежности политических закономерностей. Если бы все люди были порядочными, говорит он, эти рецепты не были бы хороши. Но поскольку люди в основном - неблагодарные, ветреные, трусливые, жадные и корыстолюбивые создания, то и думать надо скорее не о любви, а о том, как держать их в страхе. Будем делать ставку на страх и, если получится, дойдем и до любви. Надо научиться быть непорядочным и не следует доверяться, когда приносишь пользу, иначе другие откажут в доверии тебе. Необходимо нанести упреждающий удар по тому, кто только и ждет момента, чтобы уничтожить тебя. Макиавелли со всей страстью уповает на общество чистых и добропорядочных людей. Таким ему видится далекое прошлое, необразованным людям он отдает свои симпатии, предпочитая швейцарских горцев итальянцам, французам и испанцам, развращающим мир. Тот, кто "прочтет о кошмарах истории, ужаснется повторением вековых преступлений, из этого чувства, возможно, возникнет сильное желание следовать хорошим примерам". Удивительно, почему ясно выраженной мысли и остро переживаемой боли морального осознания не достаточно тем, кто болтает об имморализме Макиавелли. Может, за мораль чернь принимает только размазывание елея и ханжеское лицемерие? Отсутствие пессимизма и горечи характеризует Гвиччардини, который, в отличие от

Макиавелли, по отношению к людям не питает иного чувства, чем презрение. В этом недостойном мире он, впрочем, нашел свое место с удобствами, имея в виду лишь собственную выгоду. Если бы не служба понтификам Медичи, то он "полюбил бы Мартина Лютера больше самого себя", ведь монах-бунтарь мог бы разрушить церковное государство и покончить с тиранией священников. Идеал человека Гвиччардини, как видим, совсем иной закалки, чем идеал человека в сочинениях Макиавелли.

Важнее то, что, отделив душу от ума, Макиавелли, открыватель автономии политики, оказался перед печальной необходимостью пачкать руки, имея дело с негодяями. Так начинается утонченное искусство основания и поддержания стабильности огромной институции, которой является государство. Вспомним религиозный тон, к которому нередко прибегает философ, говоря о 129

государстве, а также поговорку, что ради его блага можно поступиться не только репутацией, но и душевным здоровьем. Не забудем и о плохо скрываемой зависти, с которой Макиавелли говорит о языческой религии с ее культом общего блага, религии, возносившей доблесть, величие души человеческой, телесную силу и прочие добродетели сильных людей, о христианской религии, указавшей путь к иному миру и тем самым презревшей этот мир, он говорит как о религии унижения, для которой созерцающий и страдающий человек выше действующего. Так чего больше в политике -дьявольского или божественного? Макиавелли выводит ее в образе кентавра, описанного поэтами полузверя-получеловека.

Не сомневаясь в чистоте человеческого, звериную часть он делит между лисьей породой и львиной. Лев не защищен от силков, а лиса - от волков. И только для новичка суть искусства управления состоит в том, чтобы быть среди львов и над ними. Искусство и наука чистой политики были доведены до стадии зрелости итальянцами, чем Макиавелли не без основания гордился. На реплику одного кардинала о том, что "итальянцы не знают толка в войне", он ответил: "Зато французы ни черта не понимают в государстве". Философию Макиавелли тщетно искать у так называемых макиавеллистов, болтающих о "резонах государства" и мешающих рецепты с тривиальными морализмами. Ее нет и у тех, кто объявляет о тождестве политики и морали, либо идеализирует государство, основанное якобы на предписаниях добра и справедливости. Еще дальше от Макиавелли эклектики, теоретически сопоставляющие мораль и политику: вместо распутывания антиномий они зализывают их, выталкивая в эмпирию и толкуя как жизненные невзгоды, делая все чисто случайным. Его наследников следует искать среди тех, кто пытался систематизировать понятия осмотрительности, предупредительности, то есть политической добродетели, которая не смешивается с моралью и вместе с тем не становится чистым отрицанием последней. Среди писателей семнадцатого века таким был Дзукколо. Другой духовно сильный теоретик, далекий от наставника индивидуальной прозорливости, каким можно считать Макиавелли, - Томмазо Кампанелла с его восхитительным сочинением о Провидении (о политических мыслителях этого периода смотри подробнее в моей книге "История эпохи барокко в Италии", ч. 1, гл. 2).

Однако по-настоящему достойным преемником Макиавелли был Вико. Своим мощным интеллектом он усилил очарование критической и вместе с тем бессмертной мысли флорентийского 130

секретаря (и в самом деле, два итальянца символизируют материнскую идею философии политики). Вико не слишком благоволит к Макиавелли, и все же он исполнен этим духом, просветляет и очищает его. Интегрируя понятие политики и истории посредством компоновки апорий, Вико удается смягчить пессимизм флорентийца.

Политика, сила и креативная энергия государства для Вико становятся моментом социальной жизни человеческого духа, моментом определенности. За ним в вечном диалектическом развитии следует момент истины, раскрытых оснований, справедливости, морали и этичности. Символ Кентавра становится неадекватным. В том, что казалось раньше звериной частью, теперь мы открываем человеческую, начальную форму воли и действия. Без страсти, без силы, без власти человечность не рождается. Лучшие из людей - сильные, и из грубых форм власти затем возникают цивильные общества: сменяя друг друга по контрасту, последние без энергоемких и варварских обществ вряд ли удержались бы. Варварство время от времени возвращается; государство, говорил Макиавелли, следует иногда возвращать к исходным позициям, тем самым он обобщил флорентийскую поговорку, согласно которой "государство подлежит смене каждые пять лет", то есть следует периодически пугать тех, кто держал в страхе других. Если Макиавелли, говоря об искусстве управления, становится религиозным, то и Вико без сомнений говорит о "божественности силы". Макиавелли находил действия горцев в плане самоуправления естественными и пластичными, ведь "для скульптора проще сделать статую из природного куска мрамора, чем из того, что плохо обработано другими". Вико также находил варваров более сильными и приспособленными к жизни, считая, что плохо образованные люди не поддаются реформированию, что лучше выбросить в печь кое-как обработанную статую, чем возиться с ней. Жестокость и коварство Макиавелли считал неизбежными в политике, даже если они вызывали у него тошноту и отвращение. Напротив, Вико объясняет их как часть человеческой драмы, вновь и вновь возникающего двойного аспекта реального блага и видимого зла. Видимость неадекватна в свете более высокого блага, рождающегося из прорвавшейся оболочки старого. Конечно, такое понимание рациональной необходимости и доверие к Провидению, управляющему человеческим миром, не лишены горечи.

Такова суть неосознанного викизма Макиавелли и неожиданного макиавеллизма Вико. Мы не найдем всего этого в сформули-

131

рованном виде, но взятые вместе рассеянные понятия, суждения, тенденции, склонности обнаружат перед искушенным взором, знакомым с тем, что было в развитии мысли до и что стало после, искомую связь. Становится понятно, к чему они стремились и, возможно, нам это яснее, чем им самим. 1924

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999

Еще по теме Глава V. МАКИАВЕЛЛИ И ВИКО:

  1. Глава III. МАКИАВЕЛЛИ
  2. 19.1. Вико
  3. Кроче и Вико
  4. Лекция I Макиавелли и Маркс
  5. Лекция II От Макиавелли к ядерной стратегии
  6. 1. ФИЛОСОФСКО-ИСТОРИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ Вико, КОНДОРСЕ, ГЕГЕЛЯ, МАРКСА НА ПЕРИОДИЗАЦИЮ МИРОВОЙ ИСТОРИИ
  7. Никколо Макиавелли (1469-1527)
  8. 5. СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ
  9. Н.              Макиавелли. Государь ВОЛШЕБНЫЕ СТРАНЫ
  10. Возрождения (Н. Макиавелли, Т. Мор, Т. Кампанелла). Философия Нового времени Социально-политические и этические взгляды эпохи
  11. 3. ВОЗРОЖДЕНИЕ И ПОЛИТИКА 3.1. Никколо Макиавелли и теоретизация автономии политики 3.1.1.
  12. ГЛАВА 4 ГЛАВА 4. ПСИХОЛОГИЯ СЕМЕЙНОГО ВОСПИТАНИЯ
  13. ГЛАВА 2.
  14. ГЛАВА XV
  15. ГЛАВА XI
  16. ГЛАВА X