<<
>>

§ 26. Об определении величин природных вещей, которое требуется для идеи возвышенного

Определение величин посредством числовых понятий (или их знаков в алгебре) есть математическое опреде: ление, а определение их только в созерцании (по глазо- меру) — эстетическое. Правда, определенные понятия о том, как велико что-то, мы можем получить лишь посредством чисел (во всяком случае приближением посредством идущих в бесконечность числовых рядов), единица которых есть мера; и в этом отношении всякое логическое определение величин есть математическое определение.
Но так как величину меры все же необходимо считать известной, то, если бы она в свою очередь должна была бы быть определена только математически через числа, мерой которых должна была бы быть другая единица, мы никогда не могли бы иметь первую, или основную, меру, стало быть, и определенное понятие о данной величине. Следовательно, определение величины основной меры должно состоять лишь в возможности непосредственно схватывать ее в созерцании и через воображение применять для изображения числовых понятий, т. е. всякое определение величины предметов в природе есть в конечном итоге эстетическое определение (т. е. субъективно, а не объективно установленное).

257

9 Иммануил Кант, т. 5

Хотя для математического определения величин нет ничего наибольшего (ведь сила [Macht] чисел идет в бесконечность), но для эстетического определения величин наибольшее несомненно имеется; и о нем я говорю, что если его рассматривать как абсолютную меру, больше которой субъективно (для субъекта, его рас- осматривающего) ничто невозможно, то оно приводит к идее возвышенного и порождает то волнение, которого не может вызвать математическое определение величин числами (разве только в тех случаях, когда эстетическая основная мера будет при этом живо сохраняться в воображении); дело в том, что математическое определение показывает всегда только относительную величину через сравнение ее с другими величинами того же рода, эстетическое же показывает величину безотносительную, насколько душа может воспринять ее в созерцании.

Для того чтобы наглядно принять в воображение какое-нибудь количество, дабы иметь возможность пользоваться им как мерой или как единицей для определения величин числами, нужны два акта этой способности: схватывание (apprehensio) и соединение (compre- hensio aesthetica). Со схватыванием затруднений нет, ибо оно может идти до бесконечности; но с соединением дело тем труднее, чем дальше продвигается схватывание и быстро достигает своего максимума, а именно эстетически наибольшей основной меры определения величин. В самом деле, когда схватывание доходит до того, что схваченные сначала частичные представления чувственного созерцания в воображении уже начинают гаснуть, а воображение тем временем переходит к схватыванию большего числа [представлений], то оно на одной стороне теряет ровно столько, сколько выигрывает на другой, и в соединении имеется нечто наибольшее, дальше которого оно уже идти не может.

Отсюда можно объяснить и то, что говорит Савари 15 в своих сообщениях из Египта: дабы испытать все волнение от величины пирамид, не надо подходить слишком близко к ним, но и не надо отходить от них слишком далеко. В самом деле, если находиться слишком далеко, то схватываемые части (камни пирамид, расположенные друг над другом) будут представляться лишь смутно и представление о них не окажет никакого влияния на эстетическое суждение субъекта.

Если же находиться слишком близко, то для глаза нужно некоторое время, чтобы завершить схватывание от основания до вершины; но при схватывании всегда отчасти гаснут первые [впечатления], прежде чем воображение восприняло последние, и соединение никогда не бывает полным. — Это обстоятельство может в достаточной мере объяснить и то смущение или некоторого рода растерянность, которые, как рассказывают, охватывают посетителя в церкви св. Петра в Риме, когда он первый раз входит туда: здесь налицо чувство несоответствия между его воображением и идеей целого, которую следует изобразить; причем воображение достигает своего максимума и, стремясь расширить его, сосредоточивается на самом себе, что и доставляет ему умиленное удовольствие.

9*

259 Я не буду пока что указывать причину этого удовольствия, связанного с представлением, от которого меньше всего можно было ожидать удовольствия, а именно с представлением, которое делает для нас заметным несоответствие, следовательно, и субъективную нецелесообразность представления для способности суждения в определении величин; скажу только, что если эстетическое суждение должно быть чистым (не смешанным ни с каким телеологическим суждением как суждением разума) и если должен быть дан пример этого, вполне соответствующий критике эстетической способности суждения, то возвышенное надо показывать не на искусственных продуктах (например, на зданиях, колоннах и т. д.), где человеческая цель определяет и форму, и величину, и не на таких природных вещах, понятие которых уже предполагает определенную цель (как, например, на животных, естественное назначение которых известно), а на грубой природе (и даже на ней лишь постольку, поскольку она не связана ни с возбуждением, ни с волнением из-за реальной опасности), и только в той степени, в какой она представляет собой величину. В самом деле, в такого рода представлениях природа не содержит ничего, что было бы чрезвычайным (великолепным или отвратительным); величина, которая охватывается здесь, может возрастать до какой угодно степени, если только она может быть воображением соединена в одно целое. Предмет чрезвычайно [велик], если он своей величиной уничтожает цель, которая составляет его понятие. Колоссальным же называется просто изображение понятия, которое чуть ли не слишком велико для любого изображения (граничит с относительно чрезвычайным), так как здесь цель изображения понятия затрудняется тем, что созерцание предмета для нашей способности схватывания чуть ли не слишком велико. — Чистое же суждение о возвышенном вообще не должно иметь определяющим ОСНОт ванием никакой цели объекта, если оно должно быть эстетическим, а не смешанным с каким-либо суждением рассудка или разума.

* * *

Так как все, что должно нравиться чисто рефлектирующей способности суждения без интереса, должно включать в свое представление субъективную и, как таковую, общезначимую целесообразность, но тем не менее в основе оценки здесь не лежит целесообразность формы предмета (как это бывает при прекрасном), то спрашивается: какова эта субъективная целесообразность? И благодаря чему она предписывается как норма, чтобы служить основанием общезначимого удовольствия в определении величин, и притом в определении, доведенном до несоответствия нашей способности воображения в изображении понятия о величине?

В синтезе, необходимом для представления о величинах, воображение само собой идет в бесконечность, не встречая никаких препятствий; рассудок же ведет его посредством числовых понятий, схему к которым должно давать само воображение; и в этом образе действий как относящемся к логическому определению величин хотя и есть нечто объективно целесообразное согласно понятию о цели (каково всякое измерение), но в нем нет ничего целесообразного и располагающего к себе для эстетической способности суждения. Также и в этой преднамеренной целесообразности нет ничего такого, что вынуждало бы нас доводить величину меры и, стало быть, соединения множества в одно созерцание до предела способности воображения, и столь далеко, как только воображение может дойти в своих изображениях. В самом деле, в рассудочном определении величин (в арифметике) можно дойти одинаково далеко, доводят ли соединение единиц до цифры 10 (в декаде) или только до четырех (в тетрактиде;; дальнейшее те порождение величин производится путем сложения или, если количество дано в созерцании, путем схватывания, только переходя от предыдущего к последующему (progressiv) (а не складывая в итог [comprehensiv]), согласно некоторому принятому принципу прогрессии. Рассудок при этом математическом определении величин одинаково хорошо обслуживается и удовлетворяется, возьмет ли воображение за единицу [измерения] величину, которую можно охватить одним взглядом, как, например, фут или сажень, или же немецкую милю, или даже диаметр земного шара, схватывание которых хотя и возможно, но соединение которых в одно созерцание воображения невозможно (не через comprehensio aesthetica, хотя очень хорошо через comprehensio logica в одно числовое понятие). В обоих случаях логическое определение величин беспрепятственно идет в бесконечность.

А душа внимает голосу разума, который для всех данных величин, даже тех, которые никогда, правда, не могут быть схвачены целиком, но о которых можно тем не менее (в чувственном представлении) судить как о целиком данных, требует целокупности, стало быть соединения в одно созерцание, и для всех этих членов возрастающего в прогрессии числового ряда требует изображения и из этого требования не исключает даже бесконечного (пространства и истекшего времени), скорее же делает неизбежной (в суждении обыденного разума) мысль об этой бесконечности как целиком (в своей целокупности) данной.

Бесконечнее же безусловно (не только относительно) велико. В сравнении с ним все другое (того же рода величин) мало. Но — и это самое главное — возможность хотя бы только мыслить его как одно целое указывает на способность души, которая превосходит всякий масштаб [внешних] чувств. В самом деле, для этого требовалось бы такое соединение, которое давало бы в качестве единицы масштаб, имеющий определенное, выражаемое в числах отношение к бесконечному, что невозможно. Но для того чтобы тем не менее можно было хотя бы только мыслить без противоречия данное бесконечное, в человеческой душе требуется способность, которая сама сверхчувственна. В самом деле, только через нее и через ее идею ноумена, который сам не допускает никакого созерцания, но все же полагается как субстрат в основу созерцания мира только как явления, бесконечное чувственно воспринимаемого мира целиком охватывается при чистом интеллектуальном определении величин под одним понятием, хотя его никак нельзя мыслить целиком при математическом определении величин посредством числовых понятий. Даже способность мыслить бесконечное сверхчувственного созерцания как данное (в его умопостигаемом субстрате) превосходит всякий масштаб чувственности и велика помимо всякого сравнения даже со способностью математического определения [величин]; конечно, не в теоретическом отношении для целей познавательной способности, но все же для расширения души, которая чувствует себя в силах перейти рамки чувственности в другом (практическом) отношении.

Следовательно, природа возвышенна в тех своих явлениях, созерцание которых вносит идею ее бесконечности. Это может иметь место только благодаря несоответствию даже величайших усилий нашего воображения при определении величины какого-нибудь предмета. Но при математическом определении величин воображение может справиться с любым предметом и дать для этого определения достаточную меру, так как числовые понятия рассудка могут посредством прогрессии сделать каждую меру соразмеренной каждой данной величине. Следовательно, именно в эстетическом определении величин может чувствоваться стремление к складыванию, которое превосходит способность воображения развить последовательное схватывание в целое созерцания, и при этом одновременно воспринимается несоответствие этой неограниченной в [своеда] продвижении способности схватывать с наименьшими усилиями рассудка основную меру, пригодную для определения величин, и применять [ее] для такого определения. Настоящая же неизменная основная мера природы — это ее абсолютное целое, которое в ней как явлении есть охватываемая бесконечность. Но так как эта основная мера есть само себе противоречащее понятие (ввиду невозможности абсолютной целокупности бесконечного прогресса), то эта величина объекта природы, на которую воображение напрасно тратит всю свою способность к соединению, должна привести понятие природы к сверхчувственному субстрату (лежащему в основе ее, а также в основе нашей способности мыслить), который превосходит своей величиной всякий масштаб [внешних] чувств и поэтому заставляет судить как о возвышенном не столько о предмете при определении его, сколько о расположении души.

Итак, подобно тому как эстетическая способность суждения в оценке прекрасного соотносит с рассудком воображение в его свободной игре, чтобы быть в согласии с понятиями рассудка вообще (не определяя их), точно так же она соотносит эту же способность при суждении о вещи как о возвышенной с разумом, чтобы субъективно соответствовать его идеям (неизвестно каким), т.е. вызвать расположение души, которое сообразуется и совместимо с тем расположением ее, какое вызвало бы влияние определенных идей (практических) на чувство.

Отсюда также видно, что истинную возвышенность надо искать только в душе того, кто высказывает суждение, а не в объекте природы, суждение о котором дает повод для такого расположения у него. Кто захотел бы назвать возвышенным также и бесформенные горы, в диком беспорядке нагроможденные друг на друга, с их ледниками или мрачное бушующее море и т. д.? Но душа чувствует себя в своем собственном суждении приподнятой, когда она, предаваясь при созерцании их безотносительно к их форме воображению, а также разуму, приведенному с ним в связь, хотя и совершенно без определенной цели, и лишь расширяющему это воображение, находит, что вся сила воображения все же несоразмерна идеям разума.

Примерами математически возвышенного в природе при одном лишь созерцании могут служить все те случаи, когда нам дается не столько большее числовое понятие, сколько большая единица как мера (ради сокращения числовых рядов) для воображения. Дерево, которое мы определяем по высоте человека, дает в крайнем случае нам масштаб для горы; и если бы эта гора была высотой около мили, она могла бы служить единицей для числа, выражающего диаметр земного шара, чтобы сделать последний наглядным; диаметр земного шара — для известной нам планетной системы; эта система — для системы млечного пути; и неизмеримое множество таких подобных млечному пути систем, носящих название туманных звезд16, которые, вероятно, с своей стороны составляют такую же систему, не позволяет нам предполагать здесь границы. При эстетическом определении такого неизмеримого целого возвышенное заключается не столько в величине числа, сколько в том, что в продвижении мы всегда приходим ко все большим единицам [измерения]; этому содействует систематическое деление мироздания, которое все большое в природе все снова и снова представляет нам малым, однако по сути дела наше воображение представляет его во всей его безграничности, а с ним представляет природу, когда воображение должно дать соразмерное идеям разума изображение ее как [нечто] исчезающее при сопоставлении с этими идеями.

<< | >>
Источник: Иммануил Кант. Сочинения. В шести томах. Том 5. 1966 {original}

Еще по теме § 26. Об определении величин природных вещей, которое требуется для идеи возвышенного:

  1. XV Для добродетели требуется прежде всего власть над самим собой
  2. 2.2.2 Определение величины сопротивления вина выделению диоксида углерода
  3. § 3. О залоге вещей, на которые не допускается обращение взыскания
  4. РАЗДЕЛ ВТОРОЙ, В КОТОРОМ ПРИВОДЯТСЯ ПРИМЕРЫ ИЗ ФИЛОСОФИИ, ЗАКЛЮЧАЮЩИЕ В СЕБЕ ПОНЯТИЕ ОТРИЦАТЕЛЬНЫХ ВЕЛИЧИН
  5. РАССУЖДЕНИЕ ПЕРВОЕ, В КОТОРОМ ОТ ЗАМЕЧАЕМОГО ЕДИНСТВА В СУЩНОСТИ ВЕЩЕЙ ЗАКЛЮЧАЮТ A POSTERIORI К БЫТИЮ БОГА
  6. § 6. Залог вещей, в отношении которых судом или иным государственным органом (должностным лицом) введен запрет на распоряжение ими
  7. Комфортность природных условий для жизнедеятельности населения
  8. Часть четвертая. О ТОМ ВЛИЯНИИ, КОТОРОЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ ИДЕИ И ЧУВСТВА ОКАЗЫВАЮТ НА ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО
  9. Глава I В КОТОРОЙ РАССМАТРИВАЮТСЯ ИДЕИ ВООБЩЕ И ИССЛЕДУЮТСЯ ПОПУТНО, ПОСТОЯННО ЛИ МЫСЛИТ ДУША ЧЕЛОВЕКА
  10. РА ССУЖДЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ ПРИМЕНЕНИЕ НАШЕГО ОСНОВАНИЯ [ДЛЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА БЫТИЯ БОГА] ПРИ РАССМОТРЕНИИ СОВЕРШЕНСТВА МИРА В СООТВЕТСТВИИ С ЕСТЕСТВЕННЫМ ХОДОМ ВЕЩЕЙ
  11. § 22. Категория не имеет никакого иного применения для познания вещей, кроме применения к предметам опыта
  12. Вдохновляющие идеи для учителей
  13. Богатства северных территорий — это последнее национальное природное наследие для россиян