Глава IX. ПОЧЕМУ МЫ НЕ МОЖЕМ НЕ НАЗЫВАТЬСЯ ХРИСТИАНАМИ

Попытка вернуть себе имя христиан обычно не свободна от некоторого подозрения в приторном лицемерии напускной набожности, ибо упоминания этого имени чаще служили самовосхвалению, чтобы скрыть то, что весьма далеко от христианского духа.
Это можно подтвердить на множестве примеров, однако мы не будем отклоняться от темы нашего разговора. Суть его такова, обращаясь к истории, мы не можем не признавать и не называть себя христианами, ибо эта деноминация есть не что иное, как простое соблюдение истины.

Христианство - самая грандиозная из совершенных человечеством революций. Она настолько глубока и богата последствиями, неожиданна и необратима в своем действии, что кажется совсем неудивительным появление христианства в виде чуда, Откровения свыше, прямого вмешательства Бога в дела человеческие, что именно от Него получены законы и по-настоящему новое направление.

Все другие революции, наибольшие эпохальные открытия в истории человечества кажутся в отношении этой революции частными и ограниченными, все, не исключая греческих открытий в области поэзии, искусства, философии, политической свободы, а также римского права, не говоря уже о письме, математике, астрономии, медицине и других новшествах, пришедших с Востока и из Египта. Революции и открытия последующих времен не были так ограничены, как в древности, все же их нельзя мыслить без христианской революции, примат которой очевиден, ибо в ней был первоначальный импульс наполнения человеческих душ.

Христианская революция, казалось, вела работу в центре души, морального сознания; обращенная к его глубинам, она словно образовала в нем новое духовное качество, недостававшее человечеству.

277

Гениальные и героические личности создали в преддверии христианства совершенные творения, сокровищницу бесподобных форм, мыслей и опыта. Однако акцент, роднящий нас со всем этим, был сделан именно христианством. Все же это не было чудом, прервавшим бег истории, наподобие чуждой трансцендентной силы, или метафизической тайной философов (особенно Гегеля). История мыслилась как процесс, в котором дух завоевывает одну за другой составляющие его части, на определенном этапе его категории - научное познание, государство, свободу, христианскую мораль. Ведь дух есть полнота самого себя, его история - это его непрерывные и бесконечные творения, в них вечность празднует себя. Как греки, римляне, восточные мудрецы вводили эти универсальные формы, творцами которых они не были, но благодаря которым они касались высот еще нетронутых, так христианская революция была историческим процессом, и внутри более широкого исторического потока она стала самым впечатляющим его кризисом. Попытки, предчувствия, приуготовления у христианства были, как они есть у любого заметного произведения или события. Однако свет, посылаемый этими фактами, они принимают уже отраженным совершенным творением, ибо ни одно творение не рождается путем сборки или в соревновании с другим. Творение как акт всегда оригинально, оно предсуществует своим антецедентам.

Моральное сознание, принесенное христианством, ожило, возликовало и исстрадалось совершенно новым образом: с пылким доверием, иссушающим чувством греховности и обладания силы, хотя сила ему всегда противостояла и побеждала его Смиренное и высокое, оно искало и находило в себе исступленную силу служить Господу.

Чистое и неоскверненное, оно всегда было непримиримо к соблазнам отказаться от себя, не теряло бдительности и перед искусами славословия и блеском мирской мишуры. Его единственным законом был внутренний голос, а не внешние команды и предписания, всегда недостаточные в ситуациях, когда нужно распутать какой-то клубок проблем. Вместо команд, отвергаемых из-за низкой эффективности, -любовь ко всем без изъятия существам, свободным и рабам, любовь к миру, Божьему творению, сам Бог - Бог любви - не отделен от человека, к нему Он нисходит, в Нем мы все живем, к Нему двигаемся. Из опыта, в котором едины чувство, поступок и мысль, возникали новое видение и новая интерпретация реальности, основанные не на объекте, поставленном на место субъекта. Единственным принципом объяснения стало вечно творящее начало. Не безразличное абстрактное тождество, неподвижное и инертное, а 278

единое-раздельное, в качестве животворящего источника - единая Троица.

Новое поведение и новая концепция частично была представлена в виде мифов - царство Божие, воскресение из мертвых, крещение, искупление и спасение от грехов для тех, кто наследует Царство Небесное. Затем мифы становились более утонченными и прозрачными для истины, хотя рожденные ими мысли чаще оказывались противоречивыми, оставались неопределенными и шаткими. Однако не они резонируют внутри каждого, кто произносит про себя имя христианина. Новое действие, новое понятие, новую поэзию не должно трактовать как абстрактную конфигурацию, соединенную с воображением, как что-то объективно завершенное и описанное. Это - сила, открывающая дорогу другим силам, она то буксует, то исчезает, иногда проявляется медленно и с трудом, то позволяет подмять себя другим силам, ведь нельзя выигрывать везде и всегда, но из поражений поднимается вновь и вновь. Если мы хотим понять настоящий характер этой силы, то надо подняться над посторонними инцидентами, увидеть не апории и противоречия, ошибки и отклонения, а ее первый порыв и доминирующее напряжение. Ведь мы ценим поэзию за то, что в ней подлинно поэтично, а не за те попутные примеси, пятна, maculae, которых достаточно и у Гомера, и у Данте. Могут возразить с недоверием, что это идеализация доктрин и фактов, пренебрежение целостной реальностью. Однако такая идеализация (когда мы не отрицаем наличия чуждых элементов) есть не что иное, как интеллигибельность, понимающее чтение. Попробуем встать на обратный путь: возьмем мифические и логические построения мыслителя, их совпадения и несовпадения, ясные и путаные места, в итоге придем к выводу, что сочинение от начала до конца состоит из ошибок. Именно так, за немногими исключениями, используют свой материал большинство критиков и историков. Они рады продемонстрировать всему свету, что в великих творениях прошлого есть та же ментальная рассеянность и та же моральная инерция, что и у них самих.

Также естественно необходимым был процесс формирования истины, необычайно интенсифицированный и ускоренный христианством. В какой-то момент стали говорить, что христианская революция обрела отдохновение, замедленное дыхание (хотя исторически оно растянулось на столетия), установила стабильный порядок. Христианство и сегодня обвиняют в падении, утрате пыла энтузиазма, победе в нем практического духа, политизации религиозной мысли, дескать, застой того, что некогда было горя- 279

щей плазмой, означает смерть. Однако в полемике вокруг формирования церкви и церквей так же мало разумных доводов, как их мало против университетов и школ, в которых науку беспрестанно критикуют. Обретая временами форму катехизиса и школьного учебника, наука то служит определенным практическим целям, то становится материалом для нового научного прогресса. Нельзя вычесть из жизни духа момент остановки познавательного процесса достигнутой верой, когда открывается этап практического действия, в которое вера переплавляется. Если по одному склону перекрытое движение назвать смертью истины (хотя ее уместнее назвать эвтаназией, благой смертью), ведь наивная истина заключена именно в самопроизвольности ее истекания, то по другому склону происходит сохранение истины для накопления новых сил для нового пути, там скрыто вызревают семена, из которых прорастут новые побеги. Так христианская католическая церковь не страшилась сохранять в виде догм нечто немыслимое, поскольку ее культовая и сакральная система далеко не полностью разрешалась в единую логическую систему. Иерархия, дисциплина, земная власть, экономика, финансы, суды, юридическая казуистика - все это оставалось, чтобы соответствовать потребностям и не оставлять общество на произвол стихии. Польза очевидна, ибо побеждены были и языческий политеизм, и восточные религии (от которых она произошла и которую преодолела). Немало опасностей таила традиция гностиков и манихеев для надломленной Римской империи, хотя последняя сохранила верность античной традиции. Затем была славная эпоха Средневековья (названия исторических эпох кажутся случайными, но в действительности в них есть четкая интуиция истины). Она завершила процесс христианизации и окультуривания германцев и других варваров, что обезвредило новые-старые ереси, дуалистически, пессимистически или аскетически отрицавшие жизнь. Она укрепила защиту от ислама, опасного для европейской цивилизации. Преодолевая однобокость политики, она, в оправдание своего имени, подтвердила свое право на поддержание всего мира, несмотря на перверсии и инверсии этого права.

Вряд ли можно принимать всерьез обвинения католической церкви в коррупции, часто в нее проникавшей и достаточно тяготившей ее. Ведь опасность коррупции содержит в себе любой институт, когда части узурпируют жизнь целого, а утилитарные мотивы подменяют собой моральные. Любой институт, страдая от этого, все же силится преодолеть недуг и восстановить здоровые условия. В таких случаях различные евангелистские и протестант-

280

ские конфессии восстают против первородного католицизма. На протяжении всего Средневековья католическая церковь, благодаря периодическому самовоспламенению истинно христианских душ внутри и вне ее стен, умела тихо, без лишнего шума реформировать себя. Затем, когда из-за продажности клира и монахов, в силу известных общеполитических условий церковь теряла власть и духовные силы, новая волна критической, философской и научной мысли делала очевидным, что устаревшую схоластику следует реформировать, так политическая осмотрительность шла на выручку, о ее земном триумфе говорили великие открытия Нового времени. Институт умирает не из-за случайных и поверхностных ошибок, а лишь тогда, когда перестает отвечать основным требованиям общества, либо тогда, когда в погоне за количеством он снижает качество потребностей. Все же вопрос о настоящих условиях католической церкви остается вне рамок предмета нашего рассуждения.

Возвращаясь к нашей начальной попытке прояснить истину христианства в отношении к церкви, следует признать, что формирующий процесс продвижения христианской мысли хотя и должен был бы завершиться (как, например, написанную книгу отсылают сначала в печать, затем на суд публики, но безумию infinitum perfectionis книга все же сопротивляется), но он должен оставаться открытым для пересмотра и улучшения. Так и нами обдуманное не останавливается на этом: факт никогда не бывает стерильным, он всегда чреват будущим, gros de l'avenir, по меткому выражению Лейбница. Наиболее глубокие гении - Иисус, св. Павел, автор четвертого Евангелия, и другие из первохристиан - были примером собственного учения, поскольку оно было вымучено всей жизнью. Не просто источник, обещающий своими водами вынести вас в вечность, не лоза, на которой растет виноград, а живой, пластичный и неостановимый процесс, управляющий и направляющий историю, отвечающий ее всегда новым запросам, которые поначалу неслышны, но затем вызревают в лоне реальности. Поскольку такой процесс есть вместе трансформация и возрастание, то он предполагает все более точные определения, корректировку и изменение первых понятий, чтобы дополнить их новыми систематизациями. Просто повторение и монотонность здесь невозможны, этот труд гениален и конгениален. Действительные продолжатели христианства, отталкивалясь от собственных понятий, критически соединяли их с дальнейшим поиском, именно поэтому существенно продвигали жизнь и мышление. Даже антихристиане эпохи Ренессанса, толковавшие поэзию, искусство, политику и светскую жизнь исключительно человечно, поле- 281

мизируя со сверхнатурализмом и средневековым аскетизмом, вели себя как представители Реформации, которые расширяли и придавали всеобщий смысл учению св. Павла. Из них вышли серьезные основатели физики и математики, они находили новые пути для человеческой цивилизации. Защитники естественной религии, естественного права, веротерпимости, они подготавливали либерализм. Просветители реформировали социальную и политическую жизнь, освобождая ее от остатков феодализма, привилегий клира, мрак суеверий и предрассудков, зажигали огонь нового энтузиазма, гуманности христианского духа. Из Франции революционный пафос перекинулся на всю Европу, затем спекулятивно критическую форму идее духа придали Вико, Кант, Фихте и Гегель. Так появилось понимание реальности как истории, преодолевавшее радикализм энциклопедистов и абстрактный либертинизм якобинцев. Абстрактный космополитизм уступил место принципу уважения независимости и свободы всех наций. Рим хотел утвердить для них свой порядок, что отразилось в догмах Трентского собора, пытался преследовать и осуждать с помощью знаменитого черного списка, при этом не будучи в состоянии сам предложить в противовес свою науку, культуру и цивилизацию, отличную от светской. С ужасом он отвергал всех, кто рвался в райские кущи, чтобы насладиться плодами, взращенными с таким трудом, истиной, окропленной жертвенной кровью Иисуса и первых мучеников-христиан. Все так, истина была открыта ими, но с неменьшими усилиями была возделана и любая другая область мышления, где всякая мысль - набросок, к которому добавляют новые штрихи и линии. Не следует слишком всерьез принимать концепты: есть много христиан вне церкви, они не менее искренни тех, что внутри, хотя, возможно, более свободны. Однако мы пишем не затем, чтобы потрафить служителям церкви или насолить им. Из почтения к истине, интеллектуальной и моральной логике мы должны подтвердить законность и необходимость исторического употребления имени христианства.

Достаточно красноречиво свидетельствует по этому поводу антицерковная полемическая мысль, которая, веками атакуя религию, делала молчаливый поклон в память личности Иисуса, в знак понимания того, что оскорбление в его адрес было бы оскорблением самой себе, основаниям любого идеала и его сердцевины. Даже поэт, пользуясь привилегией придавать идеалам и контридеалам фантастическую форму символов и метафор, в зависимости от направленности его страстей, рядит под Иисуса - Иисуса, любившего все радостное, -порицателя утех, воплощение скорби, что означает отказ от первой заповеди (этого не избежали Гете и Кардуччи). Фантаста- 282

ческие впечатления поэтов говорили о ностальгии по древнему язычеству, они противоречили обычно их собственным, слегка запоздалым чаяниям. Шутка, бездумная и легкомысленная веселость, казавшаяся всегда и повсюду невинной, кого бы из знаменитостей она ни касалась, умолкала при одном упоминании имени Иисуса. За редкими исключениями Его никогда не делали героем театральных постановок. Иначе это подтверждает символика и христианская окраска политических и социальных движений Нового времени: о небесном граде говорили рационалисты восемнадцатого века, вольтерианцы, они перенесли райские кущи в древний Рим, в счастливую Аркадию, где процветает Разум и Природа (то же, что библия и церковь), революции взывали к тем же пророкам и апостолам, возносили к небесам мучеников.

Вся история (и мы - дети истории), этика и античная религия были преодолены и сняты христианской идеей морального сознания и совести. Новый Бог, в котором мы живем, не может быть ни Зевсом, ни Яхве, ни германским Воданом (как бы того ни хотелось немцам), ибо в моральной жизни все мы - прямые наследники христианства. Кто знает, какое откровение снизойдет в будущем на человечество, будет ли иная религия больше той, которую Гегель определил как абсолютная религия; пока нет никаких признаков ее появления. Однако в нашем настоящем хорошо видно, что мы - не вне, а внутри границ, положенных христианством. Подобно первым христианам, мы мечемся между все теми же полюсами, хотя внутренняя борьба становится все ожесточеннее - между имманентным и трансцендентным, велением совести и тем, что повелевает закон, этичным и полезным, свободой и авторитетом, небесным и земным в человеке. Мы пытаемся достичь в той или иной форме покоя и внутреннего согласия, но в итоге понимаем невозможность этого в нужной полноте, побеждает чувство постоянной борьбы, а работа обещает быть нескончаемой для детей и внуков. Хранить, оживлять и питать христианское чувство - сегодня как никогда наша постоянная, хоть и мучительная, потребность. Живя между надеждой и страданием, мы понимаем, что христианский Бог - все еще наш Бог, даже если рафинированные формы философии называют Его Духом, в нем - мы сами. Если мы не замираем перед Его тайной, то это потому, что для абстрактно интеллектуальной логики она останется тайной навсегда (вряд ли такая логика заслужила название человеческой логики), однако Его истина совершенно прозрачна взору конкретной логики. Именно ее мы можем назвать божественной в христианском смысле - как то, что постоянно тянет человека вверх, ведь непрерывное слияние человека с Богом и делает его человеком.

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999

Еще по теме Глава IX. ПОЧЕМУ МЫ НЕ МОЖЕМ НЕ НАЗЫВАТЬСЯ ХРИСТИАНАМИ:

  1. Глава пятая Транспортные катастрофы, или От чего мы гибнем, но без чего и жить не можем
  2. Глава 6 ЧТО МЫ ЗНАЕМ, НЕ ЗНАЕМ И НЕ МОЖЕМ ЗНАТЬ О НАНОТЕХНОЛОГИЯХ
  3. ГЛАВА VIII О ДОСТОИНСТВАХ, ОБЫЧНО НАЗЫВАЕМЫХ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫМИ, И О ПРОТИВОСТОЯЩИХ ИМ НЕДОСТАТКАХ
  4. ГЛАВА 50 О споре, возникшем между христианами о святом духе божьем; о том, как следует говорить: только «от отца» или «от отца и сына»
  5. «МЫ МОЖЕМ ПОБЕДИТЬ КОЛЧАКА»
  6. Глава VI. ФИЛОСОФИЯ ЭКОНОМИИ И ТАК НАЗЫВАЕМАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА
  7. Дело о христианах
  8. ПОЧЕМУ Я - ЭТО НЕ Я, А ДРУГОЙ, И ПОЧЕМУ С НИМ НАДО СЧИТАТЬСЯ?
  9. ГЛАВА XIII ОБ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВАХ И О ТОМ, ЧТО В ЭТОЙ ОБЛАСТИ НАЗЫВАЮТ ПРЕКРАСНЫМ
  10. Евангельские христиане баптисты
  11. ГЛАВА VI О ВНУТРЕННИХ НАЧАЛАХ ПРОИЗВОЛЬНЫХ ДВИЖЕНИЙ, ОБЫЧНО НАЗЫВАЕМЫХ СТРАСТЯМИ, И О РЕЧАХ, ПРИ ПОМОЩИ КОТОРЫХ ОНИ ВЫРАЖАЮТСЯ
  12. ГЛАВА 1 Почему социология неформальных отношений?
  13. Когда и почему Вы почувствовали потребность перебраться в Ленинград? Почему Ленинград, а не, скажем, Москва?
  14. Глава! ПОЧЕМУ ПОБЕДИЛИ БОЛЬШЕВИКИ?
  15. Глава 1. Почему победили большевики?
  16. Глава XIV О ТОМ, ЧТО ПРИТЯЖЕНИЕ ДЕЙСТВУЕТ ВО ВСЕХ ПРОЯВЛЕНИЯХ ПРИРОДЫ И ИМЕННО ОНО —ПРИЧИНА ДЛИТЕЛЬНОЙ ЖИЗНИ ТЕЛА. ПРИТЯЖЕНИЕ ВЫЗЫВАЕТ СЦЕПЛЕНИЕ И НЕПРЕРЫВНУЮ СВЯЗЬ. ПОЧЕМУ ДВЕ ГРУБЫЕ ЧАСТИ МАТЕРИИ ВОВСЕ НЕ ИСПЫТЫВАЮТ ВЗАИМНОГО ПРИТЯЖЕНИЯ? ПОЧЕМУ БОЛЕЕ МЕЛКИЕ ЧАСТИ ВЗАИМНО ПРИТЯГИВАЮТСЯ? ПРИТЯЖЕНИЕ В ЖИДКОСТЯХ. ОПЫТЫ, ДОКАЗЫВАЮЩИЕ ПРИТЯЖЕНИЕ. ПРИТЯЖЕНИЕ В ХИМИИ, ЗАКЛЮЧЕНИЕ И КРАТКОЕ РЕЗЮМЕ
  17. Глава 5 КОГДА И ПОЧЕМУ ПЕТР ФЕДОРОВИЧ НАПИСАЛПИСЬМО ЕКАТЕРИНЕ АЛЕКСЕЕВНЕ?
  18. Вопрос: Правда ли, что евреи питают особую вражду к православным христианам, особенно ненавидят православие?