<<
>>

Глава I. ПОЛИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ

Когда говорят о политическом смысле, тут же вспоминают о чем-то применимом к реальности, уместном для определенной цели или о чем-то похожем. Говорят с такой позиции, например, что некто наделен политическим смыслом или лишен его, судят о моральности намерений, о том, какие из идеалов наиболее благородны.

Безрассудно, следовательно, отвергать доктрину, рассматривающую политическое действие как движимое чувством полезного и направленное к утилитарной цели.

Поэтому само по себе политическое действие не может быть ни моральным, ни аморальным. Мотив неприятия такой теории, возможно, заключен в последнем положении - вольной или невольной подмене понятия полезного понятием эгоистического. Уже Аристотель призывает не смешивать самолюбие с порочной самовлюбленностью. Каким бы ни было направление современной мысли, множество дисциплин, сформировавшихся вокруг практического действия, детализируют эти различия и оберегают от смешений понятие полезного.

Ошибочная замена, с одной стороны, перечеркивала отличительный характер политики, несводимой к морали, с другой стороны, она же препятствовала серьезному пониманию политики. Не умея справиться с живой реальностью, политику стали трактовать как неизбежное зло, как то, что более или менее аморально. Тем самым сформировался дуализм действия политического и действия морального. Следствием стало вульгарное представление о том, что политика - печальная необходимость (вульгарность такого мнения не помешала иным философам вознести к эмпиреям спекуляции, делающие из политики и государства транзитное 102

условие, пункт на пути движения человеческого рода). С другой стороны, цепочка нелогичных сентенций уверяла, что иногда, чтобы послужить благу, нужно сделать зло, что моральная цель оправдывает аморальные средства, что есть частная мораль и совсем другое дело - общественная мораль. Невозможно, дескать, заниматься политикой и не запачкать при этом руки, что даже в интересах государства некоторые преступления и небрежение верой.

Это нелогично, ибо наше человеческое сознание вопиет: во имя чего позволительны разрушение веры и потакание преступлениям? Как может быть одна мораль у себя дома и другая - на площади? Можно ли ценой порока достичь какого-то блага, словно добро и зло - товары для обмена? Разве не очевидно, что руки всегда должны быть чистыми, что качество средств и качество цели не должны контрастировать? Еще хуже, чем просто нелогичные суждения, непристойности, даже когда их вкладывают в уста таких людей, как прусский король Фридрих и Камилло ди Кавур. Иногда они испытывают невольный страх перед действиями, рационально вполне необходимыми, но все же невписывающимися в проповедуемые доктрины. Так авторы обесценивают самих себя и совершенное действие, либо осуждают себя, оставляя за Богом исключительную ответственность, ссылаясь на силу обстоятельств, заставивших сделать именно то, что сделано. Верно, что в ясном свете морального сознания необходимые к исполнению действия (необходимые не в смысле удовлетворения жажды власти или преступных инстинктов и личных амбиций, а в смысле святого служения делу возрождения отечества) не могут быть ни акт безверия, ни убийства, ни иными формами злодеяний.

Именно такова великодушная ложь, о которой говорит Тассо, ведь благородное великодушие не может быть фальшивым, ложным, разве что в поэтической метафоре.

Политическое действие не только полезно, эти два понятия родственны: никогда не найти характеристику, которая выделит первое в орбите второго. К политической способности взывают и при управлении государством, и в случае руководства партией, и в семейном хозяйстве, везде, где нужно укоренить и упрочить отношения любви и дружбы, в чем нуждаются и животные, за которыми мы ухаживаем, не говоря о вещах, обретающих жизнь и смысл (по выражению Кампанеллы) только в подчинении законам. Так что, говоря о политике, просто обращают внимание на определенные ряды фактов наибольшей значимости, а наиболее распространенную материю исследуют и обсуждают. Порядок фактов нельзя логически определить иначе, чем в рамках беско- 105

нечно многих форм полезного, для общего представления о которых у нас есть слово политика. Тщетно пытаться выделить политические акции из других утилитарных действий путем отсылки к

сфере государственной жизни. А что тогда понимать под государством? Ничто иное, как процесс утилитарных действий группы индивидов. В этом отношении его никак не отделить от действий любой другой группы, ведь любой индивид живет в той или иной форме социальной связи. Ничто не даст и определение государства как комплекса институтов или законов, ведь нет такой социальной группы или индивида, которые не подчинялись бы нормам или законам. Любая форма жизни, в точном смысле, есть государственная (статская) жизнь. Поэтому, когда говорят о государстве как о чем-то специфическом, просто ссылаются на общую репрезентацию, вызванную этим словом.

Если понятие государства не помогает вписать политические акции в круг других утилитарных действий, то еще менее оно работает для противопоставления единичным действиям, словно в нем есть что-то сверхиндивидуальное. Обыкновенная усмешка сопровождает языковые метафоры, закрепляемые риторически напыщенным слогом. Разве не шутка - называть государство идеальным объектом, наряду с ценностями с большой буквы - Истиной, Благом, Красотой - объективными идеями в себе и для себя. В результате таких абсурдных теоретических пассажей человек начинает имитировать остановленные идеи, усваивать, реализовывать, а затем восставать против них же. Такие доктрины не оставляют ничего, кроме неудовлетворения и разочарованного осознания, что нет никакой Истины, а есть мысль мыслящая; нет Блага, а есть моральная воля; нет Красоты, а есть поэтическая и артистическая; нет Государства, а есть политические акции. Слово государство, кроме того, употреблялось итальянцами эпохи Возрождения в значении, которое кажется вербальным парадоксом. Ведь статика (лат. status) в круге политической жизни не может быть ничем иным, как динамикой или, лучше сказать, духовной формой диалектики, как и все витальные формы. Ясно, словом государство обычно обозначают, как отмечалось, комплекс институтов, обычаев и законов, управляющих поведением, комплекс основных конституционных законов. Однако сами законы есть не что иное, как действия индивидов, реализованная в них воля, касающаяся более или менее общих законов, которые намереваются закрепить и продвинуть. Поскольку эти цели в законах обозначены (и не могут не быть необозначенными) только 104

абстрактным образом, то, чтобы перевести их в действия, недостаточно просто подчинения или имитации согласия со стороны индивидов. Законы в подлинном смысле сотворены человеком; будучи простым материальным элементом, в формальном синтезе они преодолеваются. Известно, проще говоря, что сами по себе законы важны, однако особенно значим способ их соблюдения, то есть то, насколько действенно и законосообразно поведение людей. Известно также, что в процессе интерпретации и реализации законы расширяются, обогащаются и, вместе с этим, меняются. Именно по этой причине нельзя допустить, даже в чистой теории и именем чистой истины, размежевания (ставшего привычным в политических дебатах) между государством и правительством. Для тех, кто ищет конкретности, а не абстракций, государство не может быть ничем иным, как правительством. Вне этой непрерываемой цепочки управленческих акций не остается ничего, кроме ипостаси абстрактного требования тех же действий, ибо у законов нет содержания, отличного от действий, в свете и в тени которых они исполняются. Кроме того, есть так называемые опасные истины, которые нередко употребляют, чтобы защитить или оправдать некоторые не слишком похвальные намерения и действия. Хоть и критикуют грамматику за отсутствие истин и за произвольную абстрактность, все же школьнику грамматика будет полезнее безграмотности. Смысл грамматики именно в том, что ее надо изучать ввиду полезности, и именно сознавая полезность, а не ради чего-то другого, пользуются абстракциями. Абстрактность законов и конкретность, обретаемая государством лишь в управлении, не означают, что институтами, обычаями и законами можно пренебречь, что должно или можно управлять, ежечасно и ежедневно импровизируя эфемерные законы. Ведь если между нормальной жизнью и революцией нет особой разницы, то каждый момент можно сделать революционным. Такой вывод, как любой подобный софизм, основан на игре слов и запрещенном переходе от одного вида к другому. Несмотря на абстрактную природу, законы не терпят уничижения. Не зря Аристотель называл их "безалчным пониманием": так воля индивида, сотворившего закон, обязуется не трогать и не беспокоить закон своими интересами и аппетитами. Всем нужны постоянные законы, чтобы иметь возможность проектировать собственную жизнь так, что бы, несмотря на случайности, была объяснима ее эффективность. Относительное постоянство законов есть то, что называется покоем, чем так дорожат трудолю- 105

бивые люди. В институтах, законах и обычаях таится притягательная сила традиции и прошлого.

Напротив, если правительство опирается не на право, а только на обстоятельства и факты, то оно не пускает корней, а если и пускает, то медленно и ненадежно. Древние народы особо почитали законодателей, основателей и реформаторов. Если военные и дипломаты представляли собой действующую силу в настоящем, спасали государство от опасных разрушений, в победах и завоеваниях, то законодатели представляли собой сохранение и рост благосостояния в будущем, посредством соответствующих институтов. Сатирическая полемика против ханжей законов и весталок институтов может иметь некоторое основание в смысле суеверной боязни, мешающей иногда динамике государственной жизни. Критикуют также и юристов за формализм, что верно в смысле педантичной поверхностности, когда, цепляясь за абстрактные элементы, они мешают проявлению реальных исторических движений и будущих перемен. Однако наибольшее проклятие заслуживают те, кто наносит урон традиции, ее непрерывности и легальности, тем более когда слишком ретивые поборники блага, слабого и неукорененного, хотят опереться на произвол единственного индивида. Если юристов можно обвинить в недостатке политического смысла, то анархисты лишены юридического смысла, который также есть особый случай политического смысла, взятого в целостности.

Разрешение государства в политические акции, а политических действий - в полезные, кажется, противоречит представлению, что государственный порядок обязан силе. Ясно, что экономическая сообразность и утилитарность составляют основу другого порядка. Нет числа попыткам эклектически скомбинировать противоположные понятия, например, допустить насилие как условие рождения государства и утилитарные отношения - как условие его развития. Здесь следует заметить, что рождение, исток не указывают на исторический факт, все это относится к идее государства, поэтому неуместно историческое деление на исток и развитие, примитивную эпоху и последующую.

Человек (как знали и говорили уже древние) есть существо социальное и политическое по природе. Государство (как говорим мы) не есть факт, а есть духовная категория. Другое наблюдение необходимо сделать, чтобы не опошлить идею силы, словно речь идет о хватании за горло, заламывании рук поверженному ниц и т. п. Чтобы взять понятие в полноте истины, следует понять единство человеческой и духовной силы, что мужество интеллекта значит более, чем мускульная сила плеча, а предусмотритель- 106

ность и осторожность - не менее важны, чем отвага и дерзость, нежность важнее суровости, чистота и искренность важнее смекалки и изворотливости, добродетель красоты важна не менее красоты добродетели.

Правильно истолкованное понятие силы запрещает дистрибутивный подход, как если одни обладают ею, а другие нет, одни больше, а другие - меньше, так что одни господствуют над другими. Различное распределение силы не количественно, а качественно. Оно проявлено в разнообразии обычаев, способностей, каждая из которых ищет завершения в других, каждая ищет взаимной поддержки, грозя лишить своей, используя, как говорят, давление на других. Результатом такого давления становится некий аккордный способ жизни, взаимный консенсус. Дилемму - основывается ли государство на силе или на согласии - следует сопроводить вышеупомянутым различием между государством и правительством. По правде говоря, сила и консенсус в политике коррелятивны: там, где есть одна, не может отсутствовать другое. Согласие, возразят, форсируется. Но ведь любое согласие, так или иначе, форсируется, ведь все, возникающее в силу определенных фактов, обусловлено. Если условие факта молчит, консенсус, естественно, уступает место дебатам и борьбе, новое согласие устанавливается на новых условиях. Нет политической формации, где бы не работала подобная закономерность. В самых свободных государствах, как и в самых репрессивных тираниях, всегда есть согласие, оно всегда условно, форсируется и меняется. Если бы это было не так, не было бы ни государства, ни политической жизни.

Переводя эти термины в иные вокабулы, назовем властью все, представляющее момент силы (будь то обещание или угроза, награда или наказание), а свободой - момент спонтанности и согласия. Тогда можно сказать, что в любом государстве власть и свобода неотделимы, хотя крайности деспотизма и либерализма остаются. Свобода оспаривает авторитарность, хотя без нее свободы не было бы. Власть подавляет свободу, но все же терпит ее, ибо без свободы не было бы власти. Все ценят свободу - и есть за что. Какое слово заставит сильнее биться человеческое сердце? Если и есть другое подобной силы, так это любовь. В каком-то смысле содержание двух слов сливается: свобода, как и любовь, есть жизнь, растущая и наслаждающаяся сама собой, жизнь во всех ее формах, где каждый чувствует на свой манер. В бесконечном разнообразии индивидуальных тенденций и творений проявляется единство универсума. Под свободой мы понимаем радость созидания, 107

веселость жизни, "naturalis facultas eius quod cuique facere libet" 1. Моральная свобода здесь не при чем, как ни хотели бы фригидные моралисты опошлить понятие ссылками на Ромео и Джульетту. Но не меньше оснований для почитания власти, порядка, правил и жертв, которые каждый должен каждому, все - всем. Если при слове свобода душа улыбается, то слово власть делает лицо серьезным и суровым. Ошибаются как те, кто ратует исключительно за силу власти, так и те, кто за согласие и свободу, ибо забывают, что исключенный им термин уже включен в другой выступ, ибо коррелятивны оба. Политик-практик заканчивает словами Жозе де Местре: необходимо наставлять народы в благотворности власти, а монархов - в пользе свободы. Нельзя отрицать, что в диспутах против власти в защиту свободы и наоборот за принцип согласия против силы берутся вещи достаточно важные, но почти всегда под вопросом per speculum et in aenigmate2. Тем не менее они принадлежат историческим ситуациям, аффектам и интересам граждан определенного государства в конкретный момент времени. Только по причине незрелости философии, ораторской индустрии и полемических крайностей из конкретных реалий выводят высшие понятия и придают статус концептов метафорам, делая вопросы практической политики спекулятивными проблемами.

Нельзя также отрицать смысл и практическую важность определения суверенитета, как и различных исследований разных форм государства, хотя ясно, что в чистой теории таким поискам нет места. Кто думает, что сила есть гомогенная субстанция, количественно распределенная между государственными инстанциями, тот логично определяет суверенитет в духе того, какая из них обладает наибольшей силой. Однако вслед за этой не совсем точной концепцией следует другая, дающая качественную и более логичную спецификацию. В государстве каждый бывает то подданным, то сувереном; уйти от этого закона не властны даже монархи (сколько раз они сетовали на отсутствие свободы). Зато ею наслаждаются те, у кого ничего нет: к хуле и клевете они равнодушны (как Пульчинелла из второй части "Фауста"). Превосходство нельзя найти ни в одном из отдельно взятых компонентов, оно - в их сплетении. В самом деле, когда мы вынуждены определить, что превосходит и управляет самой связью, то отвечаем, что это Бог, Идея или История (omnis potestas a Deo3), то 1

Естественные склонности позволяют действовать свободно(лат.).- Примеч. пер. 2

Соотношение отраженного и таинственного (лат.). - Примеч. пер.

3

Все повинуется Богу (лат.). - Примеч. пер. 108

есть пытаемся изменить бессмысленный вопрос на осмысленный. Если суверенитет - в любом связующем звене (пес cubat in nulla то становится ненужным спекулятивное разделение государств по количеству управляющих лиц, а также знаменитое деление на монархию, аристократию и демократию. Трехчастность имеет философский смысл, ибо выделяет три момента политической жизни: сотрудничество, где желательно участие всех; совет немногих избранных, или аристократов; решение, которое принимает один. Такое деление все же обозначило бы, скорее всего, органическую комбинацию любого унитарного государства. Политические теории, отвергаемые до сих пор как односторонние, имеют все-таки достоинство вспоминать о базовом аспекте тогда, когда другие намеренно его отрицают или просто о нем забывают. Однако есть и такая политическая теория, которая, не имея никакой связи с жизнью, обретает все больше сторонников. Эту теорию мы - во избежание недоразумений - не назовем ни демократической, ни якобинской. Речь идет об эгалитаризме. Демократизм все же указует на тенденцию усиления веса массы, народа, плебса в консультативных органах и в процессе принятия решения, что всегда более или менее эмпирический вопрос. Якобинство обозначает практический образ действий от абстрактного идеала к реальному насилию. Якобинцами называют не только крайних демократов, но и крайних консерваторов и аристократов. Поскольку они используют насилие, то обычно недолго держатся у власти. Демократизм может быть, в зависимости от обстоятельств, более или менее приемлем, чего нельзя сказать о якобинстве. Все же обе формы далеко не абсурдны по внутренним основаниям, зато абсурдна во всем эгалитарная теория. Равенство индивидов как принцип, положенный в основание государства, немыслим иначе, чем в форме автаркии. Индивид, обеспечивающий себя сам, не требующий ничего от другого, равен этому другому. Таким образом устроенную форму нельзя положить в основание государства, напротив, очевидна ее поверхностность: каждый индивид есть сам себе государство. Для подобных автаркий не нужен даже контракт, ибо нет предмета для договора - разных интересов как основы для взаимных прав и обязанностей.

Государство возникает в рамках такой гипотезы как deus ex machina2. Упав с неба, оно внезапно находит людей разъединен- 1

Не разрешается в ничто (лат.). - Примеч. пер. 2

Бог из машины (лат.). - Примеч. пер. 109

ными, а значит, одних непохоже и отдельно живущих от других, что, кроме прочего, аннулирует саму гипотезу и теорию. Все же мы не откажем ей в действенности, которую до сих пор и в будущем она покажет в качестве мифической формы определенных тенденций, экономических и моральных потребностей, как было бы глупо отрицать ее происхождение от мажоритарной теории, практическая ценность которой состоит в указании на то, что практически осуществимо в данный момент. Конечно, на уровне политической науки ее фальшь тотальна: вырезанный в качестве критерия любой здравый смысл вопиет, будучи зажат тисками непреодолимых препятствий, что и приводит к печальному концу теорию. Свобода и братство, вытекающие из идеи равенства, становятся настолько пустыми, что открыты в своей пустоте любому произволу, любой брани и поношениям. Именно поэтому благородные слова об историческом и политическом смысле встречают ненависть партизанов и простофиль, которым доступно лишь вульгарное понимание силы. В самом деле, что может быть тупоумнее, чем свобода и братство холодных, гладких и совершенно одинаковых бильярдных шаров? Эгалитарная теория, не имеющая логической опоры в политических отношениях, питается математическими и механическими схемами, безразличными ко всему живому, что, собственно, подтверждает столетие великих открытий в механике.

Кажется, что, теряя политический смысл, опуститься ниже эгалитарной доктрины уже невозможно. И все же, подумать только, деградируют возбужденные идеологией умы и души, всерьез принимающие обещания равенства и абстрактной свободы, хорошо сдобренные насилием. Ведь любое развитие этой теории и любая попытка практической ее реализации извращает равенство и подавляет свободу, даже если приходится "заставить людей быть свободными" (как не слишком умело пошутил Ж.-Ж. Руссо). Если исключить принцип равенства и свободы, то остается не что иное, как концепция сверхчеловека или анархизм, ведь только анархизм обещает полную и ничем не ограниченную свободу, делая предметом восхищения антисоциальных людей. Такая теория рождается, как мы уже отметили, в недрах эгалитаризма, затем она становится дочерью- отмстительницей, ибо иронизирует и критикует именно эгалитаризм, ее породивший. Сводящую все к абсурду, ее уже нельзя назвать политической теорией, так как анархия отрицает предмет, который поначалу хотела объяснить.

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999 {original}

Еще по теме Глава I. ПОЛИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ:

  1. Глава 7 О.С. Грязнова Оценки прошлого, политическая символика и российская политическая культура
  2. Глава I. СМЫСЛ БЫТИЯ.
  3. Глава 3. ФЕНОМЕН СМЫСЛА ЖИЗНИ.
  4. Глава II. Сущность и происхождение смыслов
  5. 4. От смысла слова к смыслу текста
  6. Глава 6 ЕСТЬ ЛИ СМЫСЛ?
  7. ГЛАВА XII О ЗДРАВОМ СМЫСЛЕ
  8. Глава III. Смыслы среди других идеальных реальностей
  9. Глава VI. Мир смыслов и метасмыслов как пространство значащих переживаний
  10. Глава третья Объектно-вещная активность: ее собственный смысл и ее гиперболизация
  11. Глава III. Индивидуация по типу соотнесенности смысла и формы
  12. СТРЕМЛЕНИЕ К ПОЛИТИЧЕСКОМУ ДОМИНИРОВАНИЮ. УСИЛЕНИЕ ЦАРСТВА ЦИНЬ. РАССТАНОВКА ПОЛИТИЧЕСКИХ СИЛ В КИТАЕ В V - IV ВВ. ДО Н. Э.
  13. Глава 4 ВСЕРОССИЙСКОЕ ГОЛОСОВАНИЕ: ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИТОГИ
  14. ГЛАВА ВОСЬМАЯ Новые подходы в политической социологии
  15. 23. Политические партии и их место в политической системе:
  16. Глава 2. Политическое неравенство
  17. ГЛАВА 3 Знание социальных структур, основанное на здравом смысле: документальный метод интерпретацш в непрофессиональном и профессиональном поиске фактов
  18. ГЛАВА XXII О ПОДВЛАСТНЫХ ГРУППАХ ЛЮДЕЙ, ПОЛИТИЧЕСКИХ И ЧАСТНЫХ
  19. ГЛАВА III ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА РУМЫНИИ 1866—1918 гг.
  20. Глава седьмая *СИНЕВА НЕБЕС»: ПСИХОАНАЛИЗ ПОЛИТИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ