<<
>>

Глава V. ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ "РАЯ"

Данте - можем дружелюбно признать - имел насчет поэзии идею, отличную от нашей. Изящным стилем он называл декоративный, или иллюстративный, элемент, что для нас- вся поэзия, субстанцию которой мы определяем в научных понятиях и моральных целях.
Идея была правилом композиции его священной поэмы. Это, разумеется, не значит, что, имей он наше представление о поэзии, то есть более совершенную идею, то смог бы, избежав опасные препятствия, стать лучшим поэтом. Идеи, правила, ошибки есть и останутся внешними по отношению к самому поэтическому действу. Несомненно, мы обязаны оценивать его поэзию не по идее, критикуемой и преодолеваемой вместе с эстетикой и философией Средневековья, а с точки зрения нашего понимания.

Так мы оттолкнемся от необходимости отделить в поэме Данте поэтические тона от непоэтических, против чего тут же ополчатся риторы, приверженцы чистоты и защитники единства его творчества. Критик - не хирург или коновал, складирующий куски мяса, но и различающий детали разум не согласится, что о творчестве Данте законны только синтетические суждения.

Давайте посмотрим, как трактовали последнюю песнь "Рая". Прочтем очерк Дель Лунго по этому поводу: "Могла ли вялая схоластическая теология предложить когда-нибудь настолько притягательную поэзию, как эту, восхитительную, проникновенную, доверчивую в опасениях, изнеможденную в победном аккодре, смиренную в триумфе, словно кем-то побежденную? Призывы, эпифонемы, неадекватность слова теме сопровождают это высшее изваяние, которое есть не что иное, как затемнение самого изображения, против какой бы то ни было силы человеческого слова - все это невыразимо. Но Данте не сдается, даже если своей

309

невыразимостью его слова аннигилируют последние ноты бессмертной песни". Читаю и думаю, что даже при всем искреннем уважении к учености писателя Дель Лунго, в таком ораторском пассаже нельзя найти критику. В очерке Пистелли я не нахожу ничего, кроме принципа неприятия, сдобренного иронией (он говорит об антикварной эстетике). "Скелет здания не лишен значения для искусства, но ведь за ним не увидеть рельефов и мозаик, а также более поздних украшений", - пишет он по поводу моих различий структуры и поэзии. Я вынужден заметить, что такого рода слова говорят о непонимании и о том, что не стоит и труда понимать их, ибо есть лишь желание противоречить и иронизировать ради самого противоречия, чтобы дать повод похихикать равнодушным невеждам, всегда готовым поерничать.

То, что в последней песне Дантовой поэмы вся ее суть и очарование, не вызывает сомнения. Видением божественного лика, дающего человеку блаженное совершенство, завершается путь сквозь три надмировые царства.

С философской точки зрения не ясно, как можно видеть то, что доступно только мысли. Человечество всегда думало и думает, можно даже сказать, что, если бы оно не мыслило, то и не сделало всего сделанного. В своих мыслях оно развивало тему божественной сущности rerum natura, вечного духа. Философы, неудовлетворенные мышлением, вознесли над ним некую интеллектуальную интуицию (visio essentiae). Так они определили конкретность мышления (совпадающую с интуицией, из которой мышление возникает), но, вместо восхождения, они спускались на порядок ниже мышления.

Мистики, пытавшиеся уловить сущность нерефлексивным образом, безотчетно все же применяли мышление, а вместо сущности получали лишь чувственные впечатления. Еще менее понимают этот процесс сами поэты по причине того,

что для них существует лишь их собственный образ чувствования, а все внешнее только мешает.

Вольфганг Гёте, размышляя о материнском царстве порождающих Идей, отказался послать туда

Фауста. Жажда недоступного и неотвратимого выразима только в негативной форме,

бессмысленно искать пути и переходы к бесконечным просторам, где человеку не найти никакой

поддерживающей связи.

Nichts wirst du sehn in ewig leerer Ferne,

Den Schritt nicht horen, den du thust,

Nichts Festes finden, wo du ruhst.

("Ничто ты увидишь в вечно пустом; не услышишь ни звука шагов, ничего прочного не найдешь для опоры", - пер. С.М.) 310

Несмотря на увещевания Мефистофеля, Фауст все же хочет разыскать то ничто во всем. Мефистофель создает новую мифологию с новой иронией, описывая, как рядом с пылающим треножником Матери с трудом, но завершают свою работу: Bei seinem Schein wirst du die Mutter sehn, Die einen sitzen, andre stehn und gehn, Wie's eben kommt. Gestaltung, Umgestaltung, Des ewigen Sinnes ewige Unterhaltung: Umschwebt von Bildern aller Kreatur, Sie sehn dich nicht, denn Schemen sehn sie nur.

("В сверкающем луче ты увидишь Матерей; одни сидят, другие двигаются. Формации, трансформации, вечная беседа вечной мысли: свяжите образы любой живой плоти, они тебя не узрят, ибо видят только схемы", - пер. С.М)

Если в познании божественной сущности отказано человеку не иначе, как по причине логической невозможности, тем понятнее требование веры выйти за пределы смертной жизни и взойти в царство блаженных по отношению к христианину. Данте не хотел, чтобы его творение осталось незавершенным, но и доктринальный финал был для него невозможным как в логическом смысле, так и с точки зрения запрета веры. Интуитивно действуя, он рассказывал, как если бы благодать Божия дала ему случай увидеть неземной лик. При этом очевидна невозможность передать его вокабулами, используемыми для обозначения понятий.

Волшебное мастерство проявилось с наибольшей силой и раскованностью в поэтическом крещендо последних песен "Рая". Святой Бернард молит Пречистую Деву дать возможность его посыльному узреть божественный лик. Беатриче молится вместе с другими ангелами, и Мадонна принимает их, наделяя благодатью. Данте видит - ведь видеть значит намного больше, чем говорить, - нечто настолько насыщенное и необъятное, что память не в силах удержать. Тем не менее он надеется передать и объяснить "хоть искру славы заповедной, чтоб сохранить для будущих людей", хоть толику виденного с помощью бледной идеи. Все же много раз повторяет, что не виденное, а должное увидеть, на деле совершенно невыразимо. Это единство всех частей Вселенной, субстанция, акциденции, свойства, программа, форма и связи. Когда он все же говорит о виденном, то медитирует о Троице, вершине теологической и метафизической мысли. В другом месте он описывает три круга разного цвета, замыкающие пространство, вто- 311

рой - отражение первого, где мелькают человеческие образы, а третий похож на огонь.

Я увидал, объят Высоким Светом

И в ясную глубинность погружен,

Три равноемких круга, разных цветом.

Один другим, казалось, отражен,

Как бы Ирида от Ириды встала;

А третий - пламень, и от них рожден.1

(Перевод М. Лозинского)

Снова слова о том, что видение дано в молнии благодати, что лишь на миг утолила жажду разума. Теперь, если мы суммируем ощущения от финальных сцен великого путешествия, возможно, будет законным спросить себя, что же есть поучительного в этом восхитительном грандиозном движении, в высоких интонациях? Найдя дидактический смысл, будет не менее законным попытаться понять, как великий - почему ж так часто забывают, что он великий? - поэт Данте показал себя в последней песне. Здесь мы перед неизбежной дилеммой - пить или топить: принять за поэзию то, что в ней есть поучительного, или отказаться найти в его песнях поэзию, ибо все, что в них есть, неотделимо от уже сказанного.

Комментатор Космо не без основания отрицал в Данте мистика и последователя св. Бонавентуры. Он признал, что поэзия последней песни не в изображении блаженного видения, а в чувстве, с

которым Данте приближается к этим понятиям, на них, как на основание, опирается весь его духовный мир. Поэтому, если читателю не удается увидеть открытые им истины, он видит и слышит, как обожествляется его дух по мере приближения к ним. А этого вполне достаточно для создания поэзии.

Вот теперь мы и в самом деле на верном пути. Ведь в самом деле, что еще можно и что еще должно просить у поэта, выражающего во всей возможной красе заветные движения своей души, полноту своих чувств и страданий?

Свое чувство Данте выражает не в терцинах, где говорит о невозможности выражения. Ясно, здесь продолжена нить теологической экспозиции до того момента, когда теология должна отрицать сама себя. Но если мы потеряем из виду интенцию, согласно которой невысказываемость необходима для завершения начатого поэтического полотна, тогда перед нами предстанет теолог, 1 Данте Алигьери. Божественная комедия. М: Наука, 1968. - Перевод М. Лозинского. Далее цитируется по этому изданию. 312

забывший или не знающий темы своей лекции, потому невесть что декламирующий и напыщенно

жестикулирующий. Волшебно выразительны терцины, описывающие воспоминания:

Бернард с улыбкой показал безгласно,

Что он меня взглянуть наверх зовет;

Но я уже так сделал самовластно.

Мои глаза, с которых спал налет,

Все глубже и все глубже уходили

В высокий свет, который правда льет.

И здесь мои прозренья упредили

Глагол людей, здесь отступает он,

А памяти не шесть таких обилий.

Как человек, который видит сон

И после сна хранит волненье,

А остального самый след сметен,

Таков и я: во мне мое виденье

Чуть теплится, но нега все жива

И сердцу источает наслажденье;

Так топит снег лучами синева;

Так легкий ветер, листья взвив гурьбою,

Рассеивал Сибиллины слова.

Это лирика того, кто, возможно, пребывает в сладостной радости и неге. Образы сна противоречивы, абсурдны, хаотичны, они не оставили следа в памяти разума, зато осталось чувство наслаждения и умиротворения. "Еще теплится, капает", словно капля радости. Сладкая нега органично сливается с дыханием, гармонизирует его. Такое содержание сна, в самом деле, подобно снегу под солнечными лучами. Так тайна, раскрывшись раз, убегает прочь (вспомним Сибиллу, писавшую на листьях, уносимых ветром). Все же воспоминания о потерянном рае мы храним в глубине души как нечто такое, чем реально, хоть и недолго, мы обладали. Отныне будет речь моя скудней, - Хоть и немного помню я, - чем слово Младенца, льнущего к сосцам грудей.

Разве в поэтическом аспекте красота одного сравнения не выше всех рассуждений о терцинах? Сонеты, как говорил аббат Галиани, не измеряются метрами и шпагатом. Поэзия подобна божественной благодати, о которой говорит Данте, ее сверкание потрясает разум. Я бы добавил, что поэзия - всегда сравнение, уподобление чувственного сверхчувственному, преходящего - вечному, индивида - 313

человечеству. Именно поэтому сравнения могут быть прозаическими, употребляться для прояснения научных понятий. Всякий помнит, что наилучшая часть Дантовой поэзии - в так называемых сравнениях, подлинных и совершенно лиричных.

Другая песнь содержит не просто стилизованное обращение св. Бернарда к Пресвятой Деве: "Взгляни: вслед Беатриче весь собор, со мной прося, сложил в молитве длани!" Это настоящая сцена-фреска, достойная руки Джотто. Сцену поднятых и сомкнутых в порыве единения рук венчает фигура Пресвятой Девы, очи которой бессловесно выражают согласие сердца. "В твоей утробе стала вновь горящей Любовь, чьим жаром райский цвет возник, раскрывшийся в тиши непреходящей".

Другой образ божественных глаз, один взгляд которых немедленно понят: "Затем вознесся в Свет Неомраченный, куда нельзя и думать, чтоб летел вовеки взор чей-либо сотворенный". Поскольку благодать расширяется, Бернард, видя, как благо нисходит на сына, подталкивает его взглянуть на Бога. Словно описание семейного праздника, в котором все участвуют, любовно окружают одного, добившегося долгожданного счастья.

Гений Данте проявляется самым неожиданным образом. Одного мгновения достаточно, чтобы

запечатлеть виденное в пропасти забвения. Контурная прорисовка напоминает о пышности

средневековых мифологических фигур:

Единый миг мне большей бездной стал,

Чем двадцать пять веков - затее смелой,

Когда Нептун тень Арго увидал.

Какое видение - бросаемый по волнам корабль Арго. Нептун, завидевший его прозрачную тень, смотрит завороженно! Бог, наблюдающий вторжение в свои владения, уже не невежественный пастор-герой трагедии, нет обнаженных Нереид, зажигающих огонь любви в навигаторах, скорее, это миниатюрное александрийское полотно.

А как драматична концентрация разума во внутреннем пламени все более напряженной медитации:

Так разум мой взирал, оцепенелый, Восхищен, пристален и недвижим И созерцанием опламененный.

В таком пламенеющем созерцании кое-кто видит знак запретных удовольствий, кощунственно разлагает мысли и эмоции, все крошит на фрагменты. Кто уважает дух Данте в здравии и невре- 314

димости, воздерживается от сомнительных редукций. "Небо посочувствует смиренной старости!" Со своей стороны, я могу только пожелать того же словами Леопарди. И один и другой заслуживают награды, ибо вижу, что позаботились равным образом о том, чтобы не перенапрячь ни мозг, ни нервы. 1938

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999

Еще по теме Глава V. ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ "РАЯ":

  1. МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ РАЯ Аскетизм и космология Древней Руси
  2. Последние дни Деникина. Последнее заседание Деникинского правительства в Новороссийске.
  3. Глава 3. Последний из великих шотландских королей
  4. Глава 12. Последняя хитрость Лиса пустыни
  5. Глава 11 . Последние дни
  6. Глава 18. ПОСЛЕДНИЙ ПУСК Н1
  7. Глава XVII. Последняя война Петровской армии
  8. Глава VII КРАХ ПОСЛЕДНЕГО ПОХОДА АНТАНТЫ
  9. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ БОРЬБА С ПОСЛЕДНИМИ СТАВЛЕННИКАМИ МЕЖДУНАРОДНОГО ИМПЕРИАЛИЗМА
  10. ГЛАВА 9 ПЕРЕД ЛИЦОМ СМЕРТИ: ЧЕТЫРЕ ПОСЛЕДНИХ ОТКРОВЕНИЯ
  11. Глава Последняя. Работа над ошибками
  12. ГЛАВА 33 Святой Августин I. Последние годы жизни
  13. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ УКРЕПЛЕНИЕ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И РАЗГРОМ ПОСЛЕДНИХ ОЧАГОВ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ В ТУРКЕСТАНЕ
  14. Глава 6 МИФ О «ПАРАНОЙЕ СТАЛИНА» В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЕГО ЖИЗНИ
  15. Глава XIII. НЕИЗВЕСТНАЯ СТРАНИЦА ПОСЛЕДНИХ МЕСЯЦЕВ ЖИЗНИ ГЕГЕЛЯ —
  16. Глава 8 А.Ю. Зудин Массовое сознание и политические инновации: опыт последнего десятилетия
  17. ГЛАВА XIV ГЛАВНЕЙШИЕ ФОРТИФИКАЦИОННЫЕ ИДЕИ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ ФРАНЦУЗСКИХ ИНЖЕНЕРОВ — СОВРЕМЕННИКОВ МОНТАЛАМБЕРА И В ПЕРИОД ПОСЛЕДНЕГО
  18. ГЛАВА IX. О ТОМ, ЧТО ВСЕ НАДОБНО ОТНОСИТЬ К БОГУ, КАК ПОСЛЕДНЕМУ КОНЦУ.
  19. ГЛАВА XXV ПРОПАГАНДА УСКОРЕННЫХ АТАК КРЕПОСТЕЙ И ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА ПОСЛЕДНИХ ДЛЯ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ ЭТОГО РОДА АТАКАМ
  20. Песнь четырнадцатая