<<
>>

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ I

1 О душе животных написано много. То им приписывалась, то у mix отрицалась способность мыслить, и, может быть, недостаточно тщательно искали в различии физического строения человека и животного причину более низкого развития того, что называется душой животного. a)

Все конечности животных снабжены или копытом, как у быка її оленя, пли ногтями, как у собаки и волка, или когтями, как у льва пли кошки.

Это различие в строении между нашей рукой н лапой животного лишает его, как говорит Бюффон1*, почти полностью не только чувства осязания, но и ловкости, необходимой, чтобы владеть инструментом л чтобы сделать какое-либо открытие, требующее применения рук. b)

Жизнь большинства животных короче и не дает им возможности сделать достаточное количество наблюдений и иметь, следовательно, столько представлений, сколько имеет человек. c)

Животные, будучи от природы лучше пас вооружены и покрыты, пмеют меньше потребностей, и, следовательно, они менее изобретательны: если животные плотоядные вообще более умны, чем прочие животные, то это потому, что голод всегда изобретателен и заставляет их прибегать к хитрости, чтобы ловить добычу.

Животные боятся человека, который при помощи сделанного им оружия стал страшен самым сильным животным.

К тому же человек — самое распространенное животное на земле: он родится и живет в любых климатических условиях, тогда как некоторые животные, как, например, львы, слоны, носороги, живут лишь в определенных широтах. Чем распространеннее какая-нибудь порода животных, способная к наблюдательности, тем больше у этого рода животных представлений и ума.

Но могут спросить, почему обезьяны, у которых руки приблизительно так же ловки, как и наши, не достигают тех же успехов, что и человек. Потому что во многих отношениях OHII уступают человеку; потому что люди более распространены на земле; потому что среди различных пород обезьян немного таких, сила которых могла бы сравниться с силой человека; потому что обезьяны — животные травоядные и у них меньше потребностей и, следовательно, меньше изобретательности, чем у людей; потому также, что жизнь их короче, чем у людей; что они бегут от людей и таких животных, как тигры, львы и т. д.; потому, наконец, что благодаря врожденной склонности пх тела, подобно телу детей, находятся в постоянном движении, даже когда их потребности удовлетворены; обезьяны не знают поэтому скуки, которую следует признать, как я это докажу в третьем Рассуждении, одной из основных причин совершенствования человеческого ума.

Принимая во внимание все эти различия между строением человека и животного, можно объяснить, почему чувствительность и память — способности, присущие и людям и животным, — являются для последних способностями бесплодными.

Мне возразят, может быть, что бог, не будучи несправедливым, не может обречь на страдания и смерть невинные существа п что, таким образом, животные являются просто машинами. Я отвечу на это возражение, что. поскольку в Священном писании п в учении церкви нигде не говорится, что животные суть только машины, мы можем совсем не знать мотивы поведения бога но отношению к животным и предположить, что мотивы этп справедливы.

Нет надобности прибегать к остроте Мальбранша2*, который, когда при нем утверждали, что животные подвержены страданиям, ответил шутя, что, «очевидно, они отведали запрещенного плода». 2

Представления о числах, которые столь просты и столь легко приобретаются и в которых мы постоянно нуждаемся, так поразительно ограничены у некоторых народов, что они не умеют считать дальше трех и выражают число больше трех словом много. 3

Таковы народы, найденные Даминром3* на одном острове, на котором не произрастали нп деревья, ни кусты. Жители питались здесь рыбой, которую морские волны выбрасывали на берег маленьких заливов острова, и не знали другого языка, кроме звуков, похожих на крик индейского петуха. 4

Сенека 4* был убежденным стоиком5*, и тем не менее он не вполне был уверен в духовности души. «Ваше письмо, — пишет он одному из своих друзей,— пришло некстати: когда я его получил, я упивался грезами надежд: я преисполнился уверенностью в бессмертии моей души; мое воображение, приятно воспламененное речами некоторых великих людей, не допускало уже сомнений в бессмертии ее, которое они больше обещают, чем доказывают; я уже начинал смотреть на себя с неудовольствием, презирал остатки несчастной жизни и с наслаждением предвкушал открытие врат вечности. Пришло Ваше письмо, и я очнулся, и от этого приятного сна осталось сожаление о том, что это был только сон».

Одним из доказательств того, что прежде не верплн нп в бессмертие, ни в имматериальность души, говорит г. Делянд6* в своей «Histoire critique de la philosophies, служит то, что во времена Иерона в Риме жаловались, что недавно появившееся учение о загробной жизни ослабляет мужество солдат, делает их робкими, лишает несчастных главного утешения их и усиливает страх смерти, угрожая новыми страданиями после этой жизни.

6 Св. Ирнней7* утверждал, что душа — дыхание. «Flatus est enim vita» («Ведь жизнь есть дыхание»). См. «Theologie раіеппе». Тертуллиан 8* доказывает в своем «Трактате о душе», что она те- лесна (Tertull. De anima, cap. 7, p. 268).

Св. Амвросий9* учит, что только пресвятая троица нематериальна (АтЪг. De Abrahumo). Гнларый 10* утверждает, что все сотворенное телесно (Hilar. In Mattli, p. 633).

На втором Никейском соборе ангелов еще считали телесными: поэтому здесь можно было без соблазна прочесть следующие слова Иоанна Фессалоникского: «Pingendi angeli quia согрогеі» («Ангелов можно изображать, ибо они телесны»).

Св. Юстнн и Ориген п* признавали душу материальной; они считали бессмертие ее простой божьей милостью; онн утверждали далее, что души дурных людей через известное время будут уничтожены. Бог, говорили онн, который по своей природе склонен к милосердию, устанет наказывать их н лишит пх своего дара.

6 Невозможно придерживаться аксиомы Декарта12* и опираться лишь на очевидность. Если эту аксиому повторяют ежедневно в школах, то потому, что она там недостаточно понята; так как Декарт, если можно так выразиться, не поместил вывески над убежищем очевидности, то всякий считает себя вправе поселить в нем свое мнение. Действительно, всякий, кто полагался бы только на очевидность, был бы уверен лишь в своем собственном существовании. Как, например, быть ему уверенным в существовании тел! Разве всемогущий бог не мог бы вызывать в наших чувствах те же ощущения, какие вызывает присутствие предметов? Но если бог может это делать, как доказать, что он в этом отношении не пользуется своим могуществом и что вся Вселенная не есть только явление? Кроме того, если мы во сне переживаем те же ощущения, какие мы испытывали бы в присутствии предметов, то как доказать, что наша жизнь не есть лишь длительный сон?

Это не значит, что я пытаюсь отрицать существование тел; я хочу лишь показать, что существование пх для нас менее достоверно, чем наше собственное бытие. А так как истина есть нечто неделимое и нельзя сказать о какой-нибудь истине, что она более или менее истинна, то очевидно, что если мы более уверены в нашем собственном существовании, чем в существовании тел, то последнее, следовательно, является лишь вероятностью, вероятностью, которая, без сомнения, очень велика и практически эквивалентна очевидности, но которая остается все же лишь вероятностью. Но если почти все наши пстнны сводятся к вероятностям, то какую благодарность стяжал бы гениальный человек, который взялся бы составить физические, метафизические, моральные и политические таблицы, где были бы с точностью указаны все различные степени вероятности и, следовательно, уверенности, с которой надо принимать каждое мнение!

Существование тел, например, было бы помещено в физических таблицах как первая степень достоверности; в них было бы затем определено, какова достоверность того, что солнце завтра взойдет, что оно взойдет через десять, через двадцать лет и т. д. В таблицах моральных или политических равным образом помещалось бы как первая степень достоверности существование Рима или Лондона, затем существование героев, как Цезарь или Вильгельм Завоеватель J3*; и так спускались бы по ступеням вероятностей до фактов менее достоверных и, наконец, до мнимых чудес Магомета — чудес, которые засвидетельствованы столь многими арабами, но ложность которых тем не менее весьма вероятна здесь на земле, где лжецы встречаются так часто, а чудеса так редко.

Тогда люди, которые чаще всего расходятся во мнениях только потому, что не находят надлежащих знаков для выражения различных степеней достоверности, которую они придают своим мнениям, могли бы с большей легкостью обмениваться своими идеями, потому что они всякий раз могли бы подвести, так сказать, свои мнения под соответствующий номер этой таблицы вероятностей.

Так как поступательное движение ума всегда медленно, а научные открытия обыкновенно не следуют непосредственно друг за другом, то в однажды составленные таблицы вероятностей пришлось бы последовательно вносить лишь незначительные изменения, которые сводились бы к тому, что в зависимости от этих открытий увеличивалась пли уменьшалась бы вероятность некоторых положений, которые мы называем истинами и которые в действительности суть только более нлп менее накопленные вероятности. Благодаря этому средству людям легче будет переносить состояние сомнения, которое всегда невыносимо для гордости большинства людей; тогда сомнения перестанут быть неопределенными, — они станут доступны вычислению и, следовательно, оценке и обратятся в утвердительные предложения; тогда школа Карнеада 14*, которую в древности называли эклектической и, следовательно, считали философской по преимуществу, очистилась бы от тех небольших недостатков, за которые сварливые невежды так резко упрекали эту философию, учение которой способствует как просвещению ума. так и смягчению нравов.

Хотя эта школа, согласно со своими принципами, не допускала истин, она во всяком случае допускала видимость их; она требовала, чтобы люди руководствовались в жизни этой видимостью; чтобы они действовали, когда кажется, что лучше действовать, чем размышлять; чтобы они здраво обдумывали, когда есть время для обдумывания; чтобы поэтому они принимали более надежные решения и чтобы в душе всегда оставалась открытой дверь для новых истин, которую держат закрытой догматики. Далее, она требовала, чтобы люди не были так крепко уверены в своих мнениях, не так скоро осуждали бы чужие мнения и были бы поэтому более дружелюбны; наконец, чтобы привычка сомневаться, делая нас менее нетерпимыми к противоречию, заглушила бы весыма плодоносные семена ненависти между людьми. Здесь мы совсем не касаемся истин откровения, которые суть истины иного порядка.

<< | >>
Источник: КЛОД Адриан ГЕЛЬВЕЦИЙ. Сочинения в 2-х томах. Том 1. 1975

Еще по теме ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ I:

  1. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ IX 1
  2. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ VI 1
  3. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ IV 1
  4. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ II 1
  5. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ IV 1
  6. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ VI 1
  7. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ V
  8. ПРИМЕЧАНИЯ к ГЛАВЕ VI 1
  9. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ I 1
  10. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ II
  11. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ IV 1
  12. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ X 1
  13. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ XXIV 1
  14. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ VIII 1
  15. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ XIV 1
  16. ПРИМЕЧАНИЯ К ГЛАВЕ III 1