<<
>>

Провидение в викианской и крочеанской гносеологии

Идея Бога и подавляла и поддерживала Вико весьма противоречивым образом. Не считая возможным доказывать или опровергать существование Творца (ибо знать можно лишь то, что сам сделал), Вико вводит понятие Провидения.
Не один десяток лет он перечитывает историю права Гроция. Но по-настоящему новым стимулом его мысли стали филологические исследования, хотя нельзя не видеть в них присутствие определенных философских гипотез. Моральным наукам, казалось бы, отводилось картезиански точное место, но в жизни все говорило об отсутствии у них какого бы то ни было основания. Размышляя над хитрыми изгибами истории, Вико задает вопрос, не тот ли самый дух человеческий, что сотворил историю, как мы ее знаем, изготовил ее и для нашего понимания? Генератор истории - не идея очевидности (при таком подходе очевидно лишь ее самопоедание), а человек с его творческой потенцией. Субъект и объект истории не одно и то же, но нечто настолько тесно сопряженное, что в случае разрыва мы теряем возможность понимания их витальной сути. Дальнейшую эволюцию мысли Вико, по мнению Кроче, можно трактовать как революцию против самого себя, в соответствии с исходным смыслом этого латинского термина (так, среди прочих, революцию понимал Коперник, что следует из названия и содержания трактата "De revolutionibus orbium coelestlum" ("Об обращении небесных сфер") 1543. Речь идет об эпистемологической новации - законе кругового движения, в данном случае доказываемом духовной траекторией виконианской мысли. Божественная наука о мироздании оказалась сияющей сферой, окруженной беспросветной тьмой, а человек с трудом отвоевывает зоны, называемые "гражданским (человеческим) миром". Таким образом, установив, что понимание вещи дано только тому, кто ее сделал, Вико вводит второе разделение - между физическим миром (о котором знает все лишь Творец) и человеческим, где по- 428

настоящему только и возможна наука. Возможна, ибо ее нет, пока человеческий разум под завалами телесного, чувственного, внешнего не находит сил прорваться к самому себе: глаз ищет предметы вне себя, но сознание, чтобы увидеть само себя, нуждается в зеркале.

Итак, естественные науки, лишенные своей собственной территории, остаются псевдонаукой, составленной из фикций. Математика, утверждающая себя в области абстракций, бессильна перед лицом реальности. Как добиться точности в науке о человеческом? Если верно, что в науке о морали, как и в геометрии, истинное и сделанное конвертируемы, то, значит, применимы аналогичные методы, в частности прием шаговой последовательности перехода от одного известного к другому. Ученый, уважая свое ремесло и предмет, не может перепрыгивать от одного вывода к другому без должных объяснений. Пройти весь путь самому, честно фиксируя неудобные и неожиданные факты и постоянно контролируя связь между выводами и посылками - без этого не может быть никакой науки. В определенном смысле актуалистскую теорию истины Вико можно назвать субъективизмом, а самого Вико последователем Декарта. Важно лишь не упускать из виду, что истина, полученная частично геометрическим методом, по существу динамична: она не вдруг найдена, главное в ней - продуцировать, потому и заявлена цель - наука, а не сознание.

Не то, что думают философы и филологи, а что есть как факт, помимо любых предубеждений. Поэтому "Новую науку" уместно было бы читать в ключе средневековой модели scientia как эрудиции, предполагающей множество установленных фактов, терминов пропозиций. К установленным и апробированным историей можно было бы отнести теорию Сократа о прозрачности мира моральных интенций для человека, их носителя и создателя. Вико близка и позиция Аристотеля, делившего науки на физические, внешние по отношению к человеку, практические и поэтические, произведенные самим человеком. Фома Аквинский говорил о природе как "ordo quem ratio considerat sed non facit" (порядок, разумом понимаемый, но не создаваемый им) и о мире человеческой активности как "ordo quem ratio considerando facit" (порядок, понимающим разумом сделанный). Если математика в мире абстракций производит фикции, а не истины (за исключением тех геометров, которые умеют думать как философы), описывая мир, им посторонний, то маловероятна связь ее с божественной наукой. Напротив, у антропологии (если позволительна такая модернизация виконианского термина науки о человеческом) есть все шансы выйти навстречу с ней. Во-первых, это по преимуществу качественное знание, значит, и логика дана уже не в метафорическом, а точном смысле слова. В антропологии не должно быть места фикциям и фальсификациям (всегда симптомы слабости ума, когда он не у себя дома). Макси- 429

мальная конкретность доступна, ибо, творя историю, человек цивилизует себя и вещи. Осмысливая сделанное, он повторяет пройденное идеальным образом. Создавая верную и полную картину сделанного, человек становится как бы Богом этого мира.

Отчетливость новой науки теперь выступает решительно в ином плане. Из множества значений термина certum, peculiare, противопоставленного термину commune, Вико выделяет смысл - "точность детали" как исторической особенности. На первом плане уже авторитет и вероятностный характер человеческого знания, знак силы и слабости одновременно. Это отношение между истинным и своеобразно трактуемой точностью Вико специфицирует через отношение философии и филологии. Первую он связывает с "necessaria naturae" (природной необходимостью), - verum, вторую - с "placita humani arbitri" (человеческим авторитетом) - certum. Первым представлено универсальное, вторым - индивидуальное. Что-то похожее на лейбницианские "истины разума" и "истины факта", хотя это различение, по мнению Кроче, не везде и не всегда выполняется. Иногда авторитет, исходящий от разума, начинает ему же противоречить, и наоборот, все же общий смысл двух источников остается.

Под "филологией" Вико понимает не столько историю слов, сколько историю вещей. В точном соответствии с этимологией слова, филология, по его мнению, должна считать своей предметной сферой историю идей и фактов, войн, путешествий, торговли, обычаев, законов и многого другого, помимо языков и литератур. Примером подобной эрудиции в вопросах естественного права он считал Гуго Гроция. Все же он был, скорее, исключением: как правило, филологи и философы веками лишь отдалялись друг от друга, а эрудиция некоторых из них была такого свойства, что трудно было не проклинать ее вместе с Декартом и Маль- браншем.

Филология должна стать наукой: таков вывод Вико. Возможна ли такая редукция, если учесть гомогенность предмета философии и филологии? История имманентно философична: в любое историческое суждение вмонтирована философская рефлексия. Но поскольку никто ни тогда, ни теперь не исповедует на практике этот принцип, то философия аристократически презирала "profanum vulgus", грубость исторических фактов, а филологи морщились от одного слова философия. В итоге и та и другая утратили свою эффективность. Пересматривая роль спекулятивного метода в антропологии, Вико призывает к сближению более совершенной филологии с реформированной философией, где первая понята как следствие из второй по формуле: "ut haec posterior, ut par est, prioris sit consequentia". Спасти историю от неполноценности, случая, суетности, морализма, всего постороннего, чтобы выявить внутреннюю необходимость, печать универсальной истины, конкретность и целесо- 430

образность реальности. Впрочем, в проекте сближения филологии с философией для придания обеим научного статуса сыграл определенную роль и принцип Бэкона "cogitata et visa" (программа истории с типичным для общества моментом роста человечности) в сопоставлении с фактами: понятое и увиденное вместе. Идеальная конструкция, когда она на очной ставке с фактами, при взаимной поддержке разума и авторитета, может стать наукой - философией как универсальной историей наций.

Когда в заглавии сочинения Вико мы видим сочетание "Новая наука", то ясно, что речь идет об эмпирической науке о человеке и обществе, где все вероятно и правдоподобно, а потому ее гипотезы подлежат верификации и апробации со стороны другой науки - философии, понятой как история. Эта последняя - идеальная история вечных законов, поверх которой бегут, сменяя друг друга, события, рассказывающие о рождении, подъеме, кризисе и гибели наций. Кем считать самого Вико, психологом- эмпириком или социологом, последователем Бэкона или Платона? Ответ очевиден: Бэкон в интерпретации Вико изрядно платонизирован, кроме того, путь, проложенный Аристотелем и Макиавелли, мало его вдохновлял. Во всем новая методология социального познания взламывала известные вневременные философские схемы с тем же азартом, что и индуктивные построения.

Фантастическая форма познания. Поэзия и язык

В различных формах духа Вико интересуют особенности (certum) низшего, скорее, плана: фантазии - в теоретическом духе, силы и воли - в практическом духе, а в эмпирической науке - варварская эпоха и поэтическая мудрость. Когда мы открываем в Вико этот необычайный интерес к примитивной фазе развития общества, отношение его к картезианской универсализации становится очевидной. Нюх историка на все непохожее, особый строй чувств и мыслей людей максимально отдаленной эпохи подстегивали одержимость охотника. Двадцать лет исследований и интеллектуальных раскопок привели его к миру, где господствовало воображение, где не было ничего абстрактного, утонченного, одухотворенного, все погружено в чувства, страсти, под властью телесного.

Именно понимания особого духа примитивной эпохи, по мнению Вико, и недоставало греческой философии. Одну попытку сделал Платон в "Кратиле", но, не зная языка первых законодателей, сделал ошибочные выводы, как, впрочем, и другие философы - Франческо Санчес, Гаспар Шопп. Все они хотели понять язык на основе логических законов, в частности логики Аристотеля, забывая, что сама она, будучи искусственным 431

языком, продукт длительного развития естественного языка. Но и Гроций и Пуфендорф начинали изучение естественного права не "сначала", а с момента, когда человеческую природу уже смягчила религия. Телега у них оказалась впереди лошади: интеллект и морально дисциплинированная воля оттеснили фантазию и дикую страсть, как если бы мы были такими вышколенными и в эпоху палеолита.

Следуя принципу индивидуации, Вико называет первых народов поэтами по способу чувствования и мышления. Особый акцент на фантазии как фундаментальной характеристике необработанного цивилизацией сознания дает Кроче повод назвать философию Вико эстетикой, несмотря на то что крестным отцом термина принято считать Баумгартена. Если пользоваться термином самого Вико, то этот раздел новой науки будет "поэтической логикой". Не вдаваясь в тонкости терминологии, нельзя пройти мимо этой замечательной новации, особенно если учесть, что со времен поздней античности (через Средневековье и Возрождение) сложилась трактовка поэзии как упрощения утонченных философских и теологических понятий в доступную для непосвященных форму.

Другая версия делала поэзию инструментом релаксации, сброса негативной энергии, освобождающего и располагающего к сладостной неге. Но и аристотелевская версия поэзии как катарсиса в рамках картезианства терялась как малозначимая. Исчезал сам объект дефиниций, ибо после редукции метафизики к математике более соответствующими "бомонду" казались искусственные языки. Ведь тогда, не будучи музыкантом, можно сочинять композиции, имея программу, писать стихи, не будучи поэтом Чтобы спасти поэзию в ее изначальной функции, отделить огненную плазму поэтического вдохновения от выхолощенных имитаций, требовался дух мятежный и непокорный. У Вико он был в избытке.

В поэзии, заявил он, нет философем, интеллектуалов, логики, если и находим логику, то по произволу философов. Поэзия родилась не в угоду нашей страсти к наслаждениям, а по самой что ни на есть природной необходимости. Это едва не первое действие человеческого разума, без поэзии не может быть мысли. Чтобы сформировать универсалии, сначала нужна способность фантазировать. Умение рефлектировать чистым разумом не падает с неба, к нему мало-помалу приходит душа трепетная и взволнованная. Артикуляции предшествует пение, - сначала человек говорил стихами, потом прозой. Технические термины - откристаллизованные метафоры. Поэзия - не упрощенная метафизика, она во всем ей противоположна. Метафизика изгоняет чувства из ума, поэзия погружена в них. Метафизика, чем ближе к универсалиям, тем совершеннее, - поэзия вся в деталях. Метафизика изгоняет телесное, - поэзия воплощает духовное, одушевляя телесное. Чувствами и страстями дышат поэти- 432

ческие строки, рефлексия охлаждает их, делая часто фальшивыми. Сочетание страсти и рефлексии так же редко, как соединение в одном лице великого философа и великого поэта. Итак, поскольку без чувства нет интеллекта, без поэзии нет ни философии, ни цивилизации.

Не менее оригинален Вико и в понимании природы и функции языка. Язык со времен античности часто путали с логическими структурами, трактуя его в духе конвенционализма. Несогласные с такой примитивной позицией апеллировали к божественному источнику, явно расписываясь в собственном бессилии. Язык не обязан своим происхождением ни логике, ни волевому соглашению. Стоит обратиться к фольклору, говорит Вико, чтобы понять безусловную природную спонтанность языковых феноменов. Первые люди великолепно понимали друг друга молча, с помощью жестов, предметов-символов. Уже в латыни, как и в других языках, заметно происхождение основных вокабул из естественных характеристик вещей, что замечено было уже Платоном. Вико подчеркивает телесную основу национальных языков, часто воплощенную в метафоре. Присутствие в вокабулах странных сочетаний, неумение разглядеть в них разные истоки, слабая историко- грамматическая база привели к победе конвенционалистской точки зрения Аристотеля и Галена над мифопоэтической теорией Платона и Ямвлиха.

Почти непреодолимое препятствие образует множественность народных языков, за которыми стоят неисчислимые различия климата, темперамента и обычаев. Все же, благодаря пословицам, басням и анекдотам, гениально поэтически суммирующим человеческую жизнь, могут быть объяснены различия и тождество национальных миров. Спонтанным и фантастическим истоком языка считает Вико поэтическое начало, устраняя, таким образом, дуализм поэзии и языка. В поэзии исток не только языка, но и письма: иероглифы вовсе не тайные шифровки, в которых якобы укрыты алмазы философской мудрости. Все примитивные народы использовали их по необходимости. Лишь алфавитное письмо можно считать знаком соглашения вступивших в фазу цивилизации людей. Другими словами, Вико стремится подчеркнуть производный характер конвенционального письма и текста в ключе алфавита и первичность непосредственной экспрессии народного (даже вульгарного) языка, басни, поэзии, живописи. Главное в них - неотделимость содержания от формы, тождество метафоры с самой вещью. Яркий пример исторической метафоры - четыре "царских слова" (лягушку, мышь, птицу, зубец плуга или дугу лука) которые направил скифский вождь императору Дарию в ответ на начало военных действий. Вещь-слово-действие, по мнению, Вико равны в экспрессивном измерении, когда речь идет о "диком" народе. Всевозможные галантные церемонии (язык жестов) средневековой эпохи позже выродились в игру, имитирующую галантность и 433

эрудицию, в век Просвещения. С потерей естественности и синкретичности жестов была связана и утрата множества экспрессивных форм неречевого плана.

Что касается понимания природы языка, Вико не удовлетворяли ни теории Платона, ни Аристотеля, ни объяснения современников (Патриции, например, выводил поэзию из пения птиц и т. п.), Лацио, Скалиджеро, Санчеса, Элинджио не сомневались в ее божественном источнике. Поэзия, по мнению Вико, не только первая операция ума, в котором преобладают страсти, фантазия сознания, лишенного рефлексий. В отличие от исторической, поэтическая истина присутствует в своей оптимальности: справедливость, награда и кара, каприз, необходимость и фортуна органически бытуют в ней. Поэзия одушевляет неодушевленное, давая жизнь и смысл неосмысленному. Поэзия - не что иное, как имитация в том смысле, в каком детская душа в высшей степени поэтична, когда она подражает. Так поэтичны и примитивные народы в своей детскости. В поэзии Вико усматривает веру в возможность невозможного, когда тело становится разумом, а небо уподобляется разгневанному Юпитеру, например. Поэзия не роскошь, - она родилась от нужды и нехватки духовного. Человек с неокрепшим и грубым умом не мог не искать и не найти, в конце концов, нечто, удовлетворявшее его тягу к универсальному, призывая на помощь фантазию. Поэтому истина поэтическая и истина философская по сути и в генезисе одно и то же. Разумная метафизика переодетых образов - та же метафизика чувственно воображаемого. От неумения артикулировать - и пение, и метафоры. Научиться выражать себя виртуозно - с этого началась высокая поэзия.

Здесь присутствуют разные, часто мало связанные друг с другом представления о природе поэтического: элементы эстетик мифологической, анимистской, педагогической и моралистской вместе. Все же ясна общая установка на первичность поэзии относительно интеллекта и его продуктов. Вико не избежал искушения классифицировать эмпирические формы поэтического: эпос, лирика, драма, метафора, метонимия, синекдоха, ирония и т. п. Он систематизирует письмена, символические иероглифы, языки в порядке сложности, слова - по наличию в них гласных, консонансов и диссонансов, виды искусства - живопись, скульптуру, резьбу - по критерию нарастания абстрактного момента, отделения от телесного и т. п. Непоследовательности и ошибки, присутствующие здесь, частично вытекают из неразработанности критериев классификации, частично из структуры "Новой науки". Вико часто подменяет философское понятие поэтической формы духа эмпирическим понятием первой (варварской) формы цивилизации. Ясно, что живые люди любой эпохи, - не только самой ранней, - чтобы жить, нуждаются, кроме поэзии, во множестве других вещей. Интеллект, ощущение и 434

абстракция, воля и мораль, умение считать и мерить вряд ли отделимы друг от друга.

Понятием поэзия Вико иногда злоупотребляет, относя его и к теологу, и астроному, и отцу семейства, и воину, и политику, метафорически называя все эти формы активности суммарно поэтической мудростью. Древнее римское право с изобилием формул и церемоний он называет "серьезной драматической поэмой". Метафоры небезопасны, и кажется иногда, что варварская эпоха получает атрибуты идеального века поэзии. Фантастические универсалии варваров были чем-то средним между индивидуализирующей интуицией и универсализирующим понятием. Другими словами, поэзия, говорящая о чувстве, очищает его через интеллект. Так и варварская цивилизация становится мифологией, или аллегорией идеальной поэтической эпохи. Когда Вико говорит о первичности универсально фантастического, то не замечает внутреннего противоречия: фантастическое, чтобы быть универсальным, предполагает уже сформированным ментальный элемент универсальности и его осмысленность. Таковы наблюдения Кроче.

Вико дает философские характеристики трех типов языка: язык богов (молчание) почти неартикулирован, язык героев отчетлив наполовину, язык новых людей максимально артикулирован, молчать они не умеют. Поэтический дар подобен быстрым ручейкам, несущим в море разума мягкие воды. Поэтому жесткость современной эпохи должна смягчаться фантазией, лимфой, разбавляющей мозговую деятельность чувственностью. Что говорит еще раз о том, что поэзия - категория идеального, а не исторический факт, и потому она бессмертна. Хотя Вико и не удается отделить фантазийное от ментального, все же дилемму двух источников цивилизации - мудрость или инстинкты (полуживотные-получеловеческие) - он решает явно в пользу второго. Интеллектуализм Вико, в отличие от картезианского и лейбницеанского, эволюционно динамичен: история духа - вечная драма. А поскольку драма требует движения от тезиса к антитезису, то он вводит оппозицию фантазии и мысли, поэзии и метафизики, силы и покоя, страсти и морали в рамках взаимосвязи эмпирических и исторических детерминаций.

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999 {original}

Еще по теме Провидение в викианской и крочеанской гносеологии:

  1. 3. Выделение субъекта и объекта в философии как исходный момент конституирования онтологии и гносеологии. Взаимопроникновение онтологии и гносеологии
  2. Историческое провидение
  3. 2.6. Личностное Провидение
  4. XX ГНОСЕОЛОГИЯ
  5. Глава десятая ПРОВИДЕНИЕ ИЛИ РОК ? ЭСХИЛ Афины 525-456 гг.
  6. ЧАСТЬ I ОНТОЛОГИЯ, ГНОСЕОЛОГИЯ И АНТРОПОЛОГИЯ
  7. 101, Что изучает гносеология?
  8. ВОПРОС О ПОЗНАНИИ (Гносеология)
  9. Тема 13. Познание как предмет философского анализа (гносеология)                    
  10. § 1. Основные проблемы гносеологии.
  11. 3. Гносеология и история науки
  12. Лекция II. Гносеология и Математика.