3. Радость зла

Так называемая извращенно перевернутая радость, ликование зла - все то, что не может не поражать воображение, становится сегодня действенным аргументом, призванным подтвердить тенденцию развития человека в сторону зла.
Мы начинаем верить в реальность силы неустранимой первородной греховности, с идеей морального дуализма принимаем манихейство.

"С той же уверенностью, с какой верю в существование моей души, я верю в извращенность первобытных импульсов человеческого сердца, именно эти примитивные чувства конституируют характер человека", - писал Эдгар По.

Одна из форм радости зла, говорят, состоит в стремлении к запретному плоду и в удовольствии от вкушения его. Отчаявшись искоренить эту порочную склонность и желая сэкономить силы, люди решили снять запреты, снизить давление в кипящем котле страстей. Хотелось проверить эмпирически, сойдут ли на нет негативные эффекты, побледнеют ли искушающие образы или мера приведет к усилению тенденции. Такую уловку обычно используют в отношении детей, подростков и женщин, при этом

168

упускают возможность для более высокой коррекции. Из-за множества запретов со стороны

гражданских, уголовных законов, родителей и т. п. от внимания моралистов ускользнули

некоторые специфические аспекты любви, связанные с ее глубоко природными корнями, с

горьковато терпким вкусом завоеванного в боях удовлетворения. О восторженном упоении злом

удалось рассказать не только в прозе - в стихах - Шарлю Бодлеру, нашедшему точные и

удивительно сильные образы для передачи этого феномена.

Я бросаюсь, жаден и груб,

Как ватага червей на бесчувственный труп.

О, жестокая тварь! Красотою твоей

Я пленяюсь тем больше, чем ты холодней. 1

(пер. В. Шора)

Поразмыслив над притягательностью запретного плода и первобытным импульсом зла, мы, пожалуй, убедимся, что странности начинаются с вербальной формулы, используемой для описания факта. Вместо позитивной квалификации мы приписываем ему только негативные свойства. Не портретируем явление в себе и для себя как таковое, а начинаем делать ссылки на моральность, обвиняем кого-то в аморальности от имени высокой реальности. Заметим, что эффект наслаждения рождается от осознания преодоленного препятствия, он тем сильнее и острее, чем внушительнее амплитуда побежденного контраста. Так что же здесь дурного? Не то же ли самое наслаждение сопровождает мучительные поиски истины и любой другой благородной вещи? Не потому ли сильные и мужественные люди презирают легко достижимое, предпочитают сложные проблемы? Не потому ли стремятся к великим и суровым испытаниям, понимая, что мещанские цели серой посредственности разлагают волю и умерщвляют силы? Бездушный инструмент, сосущий кровь вампир, Ты исцеляешь нас, но как ты губишь мир! Куда ты прячешь стыд, пытаясь в позах разных Пред зеркалами скрыть ущерб в своих соблазнах, Как не бледнеешь ты перед размахом зла, С каким, горда собой, на землю ты пришла, Чтоб темный замысел могла вершить Природа Тобою, женщина, позор людского рода, - 1 Здесь и далее цит. по: Ш.Бодлер. Цветы зла. М., "Наука", 1970. 169

Тобой, животное! - над гением глумясь. Величье низкое, божественная грязь! (пер. В. Левика) Невинное чувство, возразят нам, если бы в качестве препятствия для преодоления не был моральный закон.

Удовольствие от вкушения запретного плода становится злостным именно в силу факта удоволетворенности насилием над законом и моралью. Здесь ставят точку. Однако мораль в этом случае представлена в форме закона, установленного государством или Богом, стало быть, логично выступает в виде препятствия и грубого факта, против которого индивид не может не бунтовать и весьма доволен, когда удается подмять закон. Будь на месте холодного внешнего закона моральное сознание, создаваемого и принимаемого самим человеком, против которого смешно восставать, а случай протеста совпал бы с самопонижением сознания, за чем обычно следуют горькие раскаяния. В самом деле, достаточно включенного морального сознания и принятого вовнутрь закона, чтобы долг стал любовью. Тогда прежде невидимые тормоза начинают действовать, сдавленные желания начинают расширяться на подъеме, грешные помыслы и тупое сладострастие постепенно переплавляются в восхитительную гармонию красоты. Убрать запреты (только не с женщин и детей, а с вполне зрелых мужей) бывает полезно

как педагогический прием, ибо так мы высвобождаем непроизвольные силы индивидуальной

свободы из-под пресса внешнего закона. Остается задача не упустить их из-под контроля.

Так созерцай, душа: весь ужас жизни тут

Разыгран куклами, но в настоящей драме.

Они, как бледные лунатики, идут

И целят в пустоту померкшими шарами.

И странно: впадины, где искры жизни нет,

Всегда глядят наверх, и будто не проронит

Луча небесного внимательный лорнет,

Иль и раздумие слепцу чела не клонит?

А мне, когда их та ж сегодня, что вчера,

Молчанья вечного печальная сестра,

Немая ночь ведет по нашим стогнам шумным

С их похотливой и наглой суетой,

Мне крикнуть хочется - безумному безумным:

"Что может дать, слепцы, вам этот свод пустой?"

(пер. И. Анненского) 170

Вкус запретного плода не составляет суть порочного наслаждения, а также злорадства при виде страдания других, называемого вендеттой. Здесь весьма кстати внести ясность в психологические экивоки. Согласно логике терминов, несочетаемы удовольствие с удовольствием или страданием других. Индивидуальные переживания радости и боли не трасформируются от одного человека к другому, как один момент реальности нельзя целиком свести к другому моменту реальности. Наслаждение своей и чужой радостью или болью - это всегда только мое чувство и мои мотивы. Именно поэтому радостное желание родителей видеть детей счастливыми совершенно не идентично переживаниям этих же детей в медовый месяц. Так что в нашем злорадстве по поводу чужого горя всегда есть только наша на то причина, чужое страдание здесь не при чем. Например, в случае вендетты мы имеем утилитарную форму неотлагаемой справедливости. В этом есть своего рода экономический расчет: нанося ответный удар, мы логично рассчитываем отучить данного и других негодяев от их забав ценой страданий ближних в будущем. Наконец, зажигательный круговорот событий, когда приходит очередь испытать на себе цветы зла изобретателю горе- злосчастий, вселяет в нас доблестное чувство соратников Фортуны или Вседержителя в их праведном воздаянии каждому по делам его.

И в случае вендетты радуются не чужому горю, а собственному благу. Правда, когда от мести переходят к возмездию, по этическим основаниям уместнее акцентировать не собственную индивидуальную победу, а саму суть морального порядка. В процессе такого подъема сознания осуждения достоин не только тот, кто продолжает бить мимо цели, но и тот, кто, по причине природной лени или суетного тщеславия, дает ускользнуть пороку и оставляет безнаказанным преступника.

Классически чистая форма злорадства как порочной радости состоит не в наслаждении запретным плодом и местью, а в бескорыстной радости от наносимого вреда и боли, в любви к пороку как таковому. Шопенгауэр, описавший разнообразие антиморальных мотивов, обнаружил различие между эгоизмом и порочной волей. Эгоисты наносят ущерб другим, используя зло как средство. Даже в зависти во всех ее отвратительных проявлениях есть нечто человеческое. Упоение же злом как таковым -дьявольское занятие.

В жизни духа нет ничего немотивированного и иррационального, но даже в благе порочная воля обнаруживает заинтересованность, поэтому шопенгауэровское отличие от эгоизма оказывается весьма поверхностным. В злорадстве чужими бедами чаще 171

желают стать сильнее других, сделать их слабее. Так фермер или купец тайно радуются неурожаю или банкротству конкурента, ибо надеются обогатиться. Радуются несчастьям, как заметил Ларошфуко, поскольку есть повод предложить помощь, доказать свою дружбу или просто ценность собственной персоны. Иногда удовлетворение бедами других кажется объективным и чисто артистическим, нет никакой видимой пользы от них, но достаточно проанализировать ситуацию, чтобы увидеть некоторый индивидуальный интерес, соответствующий чувственным нуждам или фантастическим причудам. За любой прихотью можно найти мотив, который, взятый сам по себе,

не морален и не аморален, но полезен в данный момент жизни человека, скорее, жаждут блага, например, экономического, а вовсе не зла.

Теперь мы в состоянии пояснить, что же абсурдного в понятии радость зла. Абсурдна сама вербальная форма: зло, когда оно по- настоящему зло, отзывается в душе болью, а не радостью. Если мы не чувствуем боли, тогда это вовсе не зло. Если в духе и впрямь существует особая способность ко злу, то для нее следует выделить особую сферу активности, ибо никакую духовную силу нельзя оставить подмятой или неудовлетворенной. В самом деле, большинство простых людей поступают именно так: рядом с широким кругом разнообразных добродетелей выделяют небольшой замкнутый участок для пороков. Однако те, кому тесен круг посредственностей, презирают постыдные переходы от порока к святости и смешения, они следуют логике большого стиля. Иные из них впадают в капризы экстравагантности, мучаются, пытаясь вписаться в доминирующую мораль трудолюбия. Два голоса со мной о жизни говорили. Один, коварен, тверд, сказал мне: "Мир- пирог. Развей свой аппетит. Ценой своих усилий Познаешь сладость ты всего, что создал Бог". Другой же закричал: "Плыви в бездонных сказках Над тем, что мыслимо, над тем, что мерит метр". Ах, этот голос пел, баюкал в странных ласках, Пугал и волновал, как с набережной ветр, Как кличущий фантом, пришедший ниоткуда. Я отвечал: "Иду!" И это я тогда Вдруг ощутил ту боль и ту судьбу, что всюду Ношу теперь с собой, ношу всегда, всегда... Я вижу новые созвездья из алмазов В чернейшей бездне снов, за внешностью вещей; 172

Раб ясновиденья и мученик экстазов, Я волоку с собой неистребимых змей. И это с той поры я, как пророк, блуждаю; В пустынях и морях я, как пророк, один. Я в трауре смеюсь, я в праздники рыдаю И прелесть нахожу во вкусе горьких вин. Мне факты кажутся какой-то ложью шумной, Считая звезды в тьме, я попадаю в ров... Но Голос шепчет мне: "Храни мечты, безумный! Не знают умники таких прекрасных снов..." (пер. А. Лозинского)

Два типа эксцессов иногда сближаются между собой, тогда мы видим расхристанных гениев, порочные, но щедрые характеры и натуры. Один тип черпает силы от другого, что закреплено латинским словосочетанием corruptio optimi: преображение великих грешников дает миру великих святых. 1918

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999

Еще по теме 3. Радость зла:

  1. 48 Радость победы
  2. Радость и скорбь
  3. РАЗДЕЛ 5 Радость и Печаль
  4. ГЛАВА VI. О РАДОСТИ, КАКАЯ ОТ ДОБРОЙ СОВЕСТИ ПРОИСХОДИТ.
  5. КУЛЬТУРСОЦИОЛОГИЯ ЗЛА
  6. И печаль, и радость могут служить во спасение
  7. ПЕЧАЛЬ И РАДОСТЬ О ГОСПОДЕ I Скорби праведника
  8. 4. Происхождение зла
  9. Апофеоз Зла
  10. Рафаил Карелин, архим.. Как вернуть в семью потерянную радость, 2005
  11. Трансгрессия и подтверждение зла и добра
  12. Интеллектуальные истоки вытеснения зла