Глава I. РЕЛИГИЯ СВОБОДЫ

Под занавес наполеоновских войн, после ухода со сцены гениального деспота и властителя дум, страны-победительницы вознамерились, поразмыслив сообща, даровать Европе взамен старых режимов и территориальных подвижек некую систему устойчивого равновесия, которая смогла бы заменить долго поддерживаемую силой и оттого ставшую ненадежной французскую империю.

Вместе с тем все слышнее были требования независимости и свободы. Энергичная реакция власти и шквал репрессий давали прямо противоположный эффект. Несмотря на разочарования и поражения, стремление к свободе в широких социальных слоях нарастало и усиливалось. Ненависть к угнетателям и чужеземным опекунам чувствовалась в Германии, Италии, Польше, Бельгии, Греции и далеких колониях Латинской Америки. Одни нации-инвалиды вынужденно объединялись в политические союзы на основе патримониального права, другие оставались разрозненными, а потому неспособными противостоять более сильным соседям-государствам. Те и другие народы нуждались по части управления в юридических гарантиях. Появлялись новые представительные институты, различные гражданские союзы с экономическими, социальными и политическими целями. Печать открыто обсуждала конституции, идеи и интересы, ими достигнутые и закрепленные, что зачастую именовалось уступительной хартией (или свободой действия). Представительные формы правления принимали все более четкие очертания в Англии, где быстро отказались от предрассудков неравенства, встав на путь модернизации и рационализации, гибкого, подвижного и широкого горизонта жизни и прогресса. 246

Исторические антецеденты, непохожие национальные условия, обычаи, запросы и уклады различаются порядком, мерой, чертами и тональностью. Прошлое дает себя знать иностранным владычеством, национальной сплоченностью либо заменой абсолютизма конституционализмом. Речь шла то о простых реформах электората, то о пределах политической воли, способности влияния на события, то о новой основе системы представительства. В стране революций и империи гражданское равенство и религиозная терпимость привели к тому, что новые социальные слои вовлекались в управление, а политические и гражданские привилегии феодалов и церковных служителей оспаривались. Одни из этих запросов тянули за собой другие, затем в отдалении вырисовывались новые очертания, но в общем хоре одно слово нельзя было не услышать, ибо именно в нем заключался дух животворящий - слово свобода.

Конечно, ни для истории, ни для литературы, поэзии, риторики свобода не была новостью. Бесчисленных ее героев знали Греция и Рим. Ради драгоценной свободы трагедийные персонажи жертвовали жизнью. К свободе веками взывали христиане, церкви, во имя свободы восставали против королей и императоров, баронов, вассалов и других узурпаторов суверенных прав, даже если последними были парламенты. Утрату свободы всегда воспринимали как знак упадка в искусстве, науках, экономике, морали. Достаточно вспомнить о Риме времен Цезаря или Италии испанского (тем более папского) владычества. А сколько бед наделало это слово в компании равенства и братства. Подобно землетрясению, оно едва не уничтожило старушку Францию и почти всю Европу. Устрашающее впечатление могло бы лишить свободу прекрасного ореола и притягательного чувства новизны. "Бессмертный неподвижный треугольник Разума", по выражению поэта Винченцо Монти, частью которого была Свобода, померк и попал в немилость. Но Свобода- как звезда в сияющем великолепии - вновь взошла на горизонте. Молодые поколения произносят это слово с волнением, словно в нем тайна жизни, проясняющая прошлое и настоящее сила, путеводитель в грядущем.

Древнее понятие не утратило новизны и для современников. Как чувственно, так и рефлексивно мы оказались перед проблемой дифференциального характера свободы, что не беспокоило греков, римлян и даже якобинцев. Первыми ее коснулись Сисмонди и Бенджамин Констант (он выступил с докладом на заседании Парижского Атенеума). Но ядро реальной проблемы прямо не связано с противопоставлением древности и современности, Гре- 247

ции, Рима и Французской революции, с одной стороны, и настоящего времени - с другой. Ведь настоящее есть не что иное, как последний акт истории, значит, статическое противопоставление лишь разрывает ее. Исследователь рискует, отделяя индивида от государства, потеряться в абстракциях. Так после установления гражданской свободы и политической свободы, свободы отдельно взятого человека и свободы остальных, ограничивающих свободу одного, мы приписываем древним политическую свободу, но не гражданскую. Зато нам, современным, остается гражданская свобода, а политическая - только подчиненным образом. Либо наоборот, говорят, что древние люди были свободнее по отношению к государству, чем современные народы. Ошибка ждет любого, кто попытается найти идею свободы путем юридических определений. Последние, имея практический характер, относятся к частным и временным институтам, а вовсе не к высшей идее, которая все эти институты обобщает и преодолевает.

Если все же искать содержание понятия в истории, к которой оно принадлежит, то свобода - в истории мысли или, если угодно, философии. Сознание всегда находит себя вновь и вновь в том новом, что ему выпало свыше в мышлении, а через него - в жизни. Это новое понимание человечества и открывающихся перед ним путей, широких и ясных, прежде неведомых. К такому пониманию приходят не по воле случая и не одним махом или прыжком. Многострадальный опыт поколений, вековой труд философских исканий и редких удач в попытке преодолеть пропасть между небом и землей, миром и Богом, идеальным и реальным, то сведением идеальности к реальности, то реальности к идеальности, привел, наконец, к признанию неразрывного их единства вплоть до тождества.

Говоря об истории философии, мы понимаем всю историю, в том числе гражданскую, политическую, экономическую, моральную, каждая из них питает другую. Поэтому не только Платон, Аристотель, Галилей, Декарт, Кант, нас интересует весь греческий мир, вставший на защиту от варварства. То, как римляне цивилизовали варвар, христианское искупление, борьба церкви с империей, средневековые фламандцы, Ренессанс и Реформация, религиозные войны, долгий английский парламент, сектантство и свобода совести, американские декларации прав человека, французская революция, технические открытия и промышленные перевороты - все это участвовало в формировании понятия реальности и человечества. Именно так удавалось придать вещам закон и правило, вернуть Бога в мир. Последующее развитие на рубеже 248

семнадцатого и восемнадцатого веков выдвинуло рационализм французской революции, который осуждал раздор разума и истории, в свете одного осуждал другое. Оздоровление принесла диалектика, соединившая бесконечное с конечным, позитивное с негативным, рациональность с реальностью в новой идее истории. Так был найден смысл слов Джамбаттиста Вико о том, что платоновская республика есть не что иное, как направление курса человеческой истории. Человек перестал мстить самому себе, чувство раздавленности историей и отношение к прошлому как постыдному воспоминанию сменилось пониманием сопричастности его, истинного творца мировой истории, создателя собственной жизни. История не казалась более пустыней в духовном смысле, предоставленной слепым и внешним силам. В ней проявились творения и действенность духа, а дух - это свобода, продукт свободы. Только это и оправдывает все наличное, исполненное негативными моментами несвободы - репрессии, тирании, реакции, все, что, как сказал бы Вико, образует собой случайные отклонения и напасти.

Истинная философия рождалась из человеческих поступков или поэтических строф в неменьшей степени, чем из формул философов по ремеслу. Шлейф пережитков прошлого тянула она за собой, но в борьбе с противоречиями все же прокладывал а дорогу будущему. В окружении ретроградов, реакционеров, иезуитов философия - и в этом ирония истории - получила духовное крещение там, где меньше всего ожидала - в Испании, средневековой схоластической стране, закрытой для современной культуры. Несмотря на клерикальный и абсолютистский характер, прилагательное либеральный в противовес сервильному подходило именно к Испании. Именно философию этой поры, нужно заметить, следует искать в самых разных ее проявлениях, а не только в трудах специалистов. Что же касается философов, то великими их делает дар предвосхищения будущего. Как у обычных людей разных сортов, у них нет фиксированного места в авангарде или в арьергарде: они в каждый момент неожиданно меняют позицию. Даже великих поборников афинской демократии оскорбляли ее крайние формы, входившие в противоречие с духом свободной гармонии, и, даже разделяя логику натурализма, афиняне не разделяли соответствующий образ жизни. Возможно, из мыслителей нашего времени никто лучше Гегеля не постиг глубокий смысл диалектики и истории, он определил дух через свободу, а свободу через дух. Либеральный, а не сервильный смысл новой эпохи более ярко, хотя и менее философически выразили другие ее представители, например мадам де Сталь. 249

Понимание истории как истории свободы имело свое необходимое практическое дополнение - свобода как моральный идеал. Созревая, этот идеал как комплекс привилегий обрел черты свободы естественных прав. Затем абстрактный смысл естественноправовой теории перерос в идеал духовной свободы конкретно исторической персональности. Окрепнув и укоренившись в соответствующей философии, конкретно личностное начало стало законом бытия и законом долженствования. Отрицать это не могли ни те, кто отделял долженствование от бытия, ни сторонники других аргументов в духе трансценденции.

Например, возражают, что моральный идеал свободы не морален, ибо не позволяет изгнать зло из мира. При этом не понимают, что если моральность могла бы извести саму идею зла, то мораль разрушила бы и себя, ведь она живет борьбой со злом, его силой возвышается. Жалующиеся, когда же непрерывная борьба завершится миром, счастьем и блаженством, не понимают, что именно благодаря величине завоеваний жизнь из идиллической превратилась в драматическую, из гедонистической (и пессимистической, как следствие) - в активно творческую. Сама свобода превратилась в непрерывное освобождение, завоевательную борьбу, в которой последняя и окончательная победа невозможна, ибо победа означала бы смерть всех участников баталии. Другое возражение: идеал свободы в силу своей исключительности есть удел немногих, не простых людей, а избранных. Но разве не очевидна абсурдность такой сентенции, ведь истина многих или немногих - это уже заблуждение, а не истина, суть которой заключена во внутренней силе, трансформирующей все окружающее. Или такое экстравагантное суждение: свобода дана лишь избранным народам в особых, ими отработанных условиях, например англичанам, германским племенам. Благодаря их природной щедрости и горячей крови дикие леса превратились в цветущие поля.

Это возражение опускает дух до материи, подчиняя его механистическому детерминизму. С другой стороны, заметим, что англичане многому научили другие народы, но многие понятия они получили с континента, а Германия уже и не помнит о дикой своей свободе, ее подданные поклоняются власти.

Поэтому достаточно очевиден ответ на вопрос новых поколений, в чем же идеал. Свобода без всяких определений, ибо любое дополнение замутит это понятие. Пустой формализм то раздражал, то удивлял, то становился предметом саркастических насмешек: "Так где же свобода? Свобода от чего и для чего? Свобода делать что именно?" Прилагательных, эмпирических детермина-

250

ций она не выносит по своей внутренне бесконечной природе, но это не мешало ей время от времени устанавливать себе границы. Актами самоограничения свобода уточняла свое содержание. В разделении двух свобод, свободы одного и свободы многих, проявилась антиномия двух абстракций, ибо свобода одного человека существует только при условии свободы многих. Если она не исчерпывается ни одним из своих уточнений, ни одним из ею созданных институтов, то значит, юридические определения тут бессильны. Нет необходимости накладывать концептуальные оковы: будучи историческими фактами, явления связуются исторической необходимостью.

Политические запросы, выше пронумерованные, уже тогда сформировали свое историческое тело, определенно пышущее цветущей красотой, полное молодых сил и бесшабашной дерзости. Духовность воплощенная, а значит одухотворенная телесность, имела целью придать жизни более широкое дыхание, большую интенсивность и протяженность. Идея национальности, противопоставленная абстрактному гуманизму предыдущего столетия и тяжеловесной идее народа и отечества, несмотря на то что, прославляемая Лессингом, Шиллером, Гете, давала себя знать в отношении чужеземцев, подчеркивая конкретную форму персональности как отдельных индивидов, так объединений, общих истоков, обычаев и привычек традиционно активных социальных слоев. Благодаря отсутствию препятствий к расширению, понятие нации формировалось как духовное и историческое понятие, в отличие от неподвижно натуралистического понятия расы. Гегемонию, или примат, оспаривали то Фихте и другие в пользу немцев, то соратники Гвицо в пользу французов, то Маццини и Джоберти в пользу итальянцев, то находились защитники славянской идеи. Все они оспаривали право и даже долг быть во главе прогресса, быть провозвестниками цивилизации и духовного величия. Немецкий народ, говорили одни, есть избранный народ, хотя, спешили добавить, его наднациональное величие сделало его космополитическим. Конституции и представительные демократии несли с собой действенность политической системы и стимулировали волю. Свобода печати была площадкой для обмена идеями, для установления эмоционального равновесия, прояснения ситуаций. Так, в больших государствах Европы и мира культурную функцию античного агора, состязания, выполняли институты общественного мнения. Система больших партий, составлявших парламенты, консервативного и прогрессистского, умеренного и радикального толка, правые и левые - все они име- 251

ли целью управлять социальным движением, чтобы избежать вредных последствий неизбежной борьбы интересов. Пафос революции выразился в страстном желании местного самоуправления, парализованного централизмом и административным имперским деспотизмом реставрированной абсолютной монархии. Полноту жизни могли обеспечить только автономные и хорошо управляемые государства с развитым политическим сознанием. Конституционные монархии, например английская, были чем-то средним между абсолютной монархией, слишком исторической, и республиками, испытывавшими недостаток исторического опыта. Так возникла, пожалуй, единственная соответствующая времени форма республики. Республику, а не монархию поддерживали политики старой английской школы после революции. Схожим образом возобновление исторических традиций было воодушевлено желанием собрать и сохранить все живое для современной жизни, будь то институты, обычаи крестьян и дворянства, религиозные обряды. Наконец, разрушенные препятствия на пути развития торговли дали проявиться потребности оживить изобретательность, дабы разнообразить в состязании индивидуальную жизнь, сделать ее богаче. Кто бы ни произвел богатство, кто бы ни был собственником, выигрывало в конце концов общество, но моральный подъем рано или поздно, одним путем или другим, заканчивался порабощением. Со всеми аспектами и особенностями разных запросов произошло нечто подобное.

Могло случиться (и случилось-таки), что некоторые или многие из либеральных институтов отмирали по ходу истории, иные становились неэффективными, недостаточными или неприспособленными, тогда их модифицировали или заменяли другими. Такова судьба всего человеческого, что живет и умирает, трансформируется, оживает, распадается. Действующим фактором таких модификаций, приспособления и отмены, всегда была свобода. Она формировала новое тело, новую молодость, крепость возмужавших. Ничто не запрещает увидеть в строгой логике, составляющей суть либерального понятия, двухпартийную систему, фиксирующую контрасты жизни, подвижные группировки по поводу частных проблем. Самоуправление тормозится потребностью в большей регулярности и централизации, монархии нуждаются в республиках, национальные государства состоят из мультинациональных штатов. Формируется более широкое национальное сознание (по типу европейское), а экономический либеризм редуцирован и темперирован в достаточно жестких рамках промышленности стратификацией услуг. 252

Либералы первых поколений и не мечтали о таких возможностях, часто даже отрицали их. Все же сегодня мы в состоянии их оценить спустя столетие многообразного опыта и тяжкой умственной работы. Все это важно для понимания зародышевого периода, чтобы по семенам узнать о будущем дереве, чтобы не спутать семя с шелухой. Часто случались (и это подчеркнуто гётевским образом прогресса - в виде спирали, а не прямой) кризисы обновления, когда реакционные и авторитарные режимы разного происхождения подавляли либеральные режимы на более или менее длительный срок, с разной степенью охвата. Корпоральность далеко не всегда одухотворена, часто она, лишенная духа, болезненна. Тогда культ национальности выражал какой-нибудь темный апостол, наглая самонадеянность которого навязывала примат материального, что заставляло другие народы замкнуться в расовом либидо. Культ истории и прошлого, склонность к нелепому идолопоклонству, псевдорелигиозные самовозбуждения, консервативные атаки, покорность перед конституционными формами, вместо того чтобы спешно менять их, экономическая свобода и протекция эгоистических интересов той или иной социальной группы - все эти слабости, ошибки, обещавшие вредоносные плоды в будущем, неотделимы от благих запросов времени, создававших институты. Несмотря ни на что, благородство либерального движения, его сильные этические, излучавшие поэзию, достоинства, вновь обретали силу, а логическое и научное оснащение обеспечивало свободе новые возможности для завоевания доминирующих позиций. Поэты, теоретики, ораторы, публицисты, пропагандисты,.апостолы и мученики подтверждали своим поведением глубокую серьезность такого идеала, ибо их становилось все больше, а вокруг других идеалов решительных борцов было гораздо меньше, все это твердо обещало скорую победу. Не только факты, но и доктрины опровергали раскол теории и практики, который всегда был знаком упадка, декадентским был и отход науки от жизни, частной жизни от общественной.

Разве можно искать и находить истину без того, чтобы в муках не родить ее, не проверить в действии, желая действовать? Можно ли отделить человека от гражданина, индивида, формующего общество и им сформированного? Простой литератор и философ, трусливый и сонный интеллектуал и ритор, играя с образами, нередко делают вид, что тяжких обязательств и опасностей не существует. В своей готовности к низкопоклонству и заискиванию они становятся предметом презрения, да и чего другого достойны писания на заказ, те, 253

кто пропитание ждет как подачки от власть имущих, вместо того чтобы получать одобрение и средства существования от благодарной публики. Необходимы, по сути, лишь искренность веры, соответствующая характеру, согласованность слова и дела, морально обновленное понятие личного достоинства, ощущение подлинного аристократизма вместе со своими суровыми правилами и исключениями. Аристократия стала свободной, а значит, действительно духовной. Герой, взывавший к сердцам, был поэтом- воином, интеллектуалом, который умел достойно умереть в борьбе за идею. Такая героическая фигура - не плод игры воображения или педагогических парадигм, в плоти и крови мы видим ее на баррикадах и на поле битв в любой части Европы. Миссионеры могли бы быть сотоварищами крестоносцев свободы. Теперь, если мы соберем все эти черты либерального идеала, то иначе, чем религией, его не назовешь. Для любой религии внутренне присуще определенное этическое понимание реальности, если абстрагироваться от мифического элемента, вторичным образом дифференцирующим религию от философии. Понимание реальности и этики, соответствующей либерализму, сотворены современной диалектической и исторической мыслью. Для отнесения такой этики к религии не нужны персонификации, мифы, легенды, ритуалы, искупление, классы жрецов и понтификов. Искусственные религии, или религии будущего, появившиеся в девятнадцатом веке, почти все стали посмешищем, будучи карикатурными подделками. Либеральная идея показала свою религиозную сущность собственными институтами. Родившаяся, а не кем-то сделанная, она не была холодно изощренным упражнением воли, поначалу даже сосуществовала с другими старыми религиями, дополняя и помогая им. На самом деле, она противостояла им, хотя в то же время, обобщая, следовала дальше. Она собирала философские мотивы и религиозные темы близкого и отдаленного прошлого, рядом или над Сократом она поставила Богочеловека и Спасителя Иисуса, ощущала в себе языческий опыт и опыт христианства, католицизма, августинианства, кальвинизма. Выражая лучшие потребности, она хотела быть очищением, углублением и усилением религиозной жизни человечества. Поэтому она не отрезала себя от прошлого, отмечая хронологический пункт начала новой эры, как это сделала христианская церковь, а потом ислам. Ведь национальная конвенция своим декретом отдавала дань абстрактному понятию свободы и религии, которую, равно как и абстрактно выстроенную жизнь, забыла прежде, чем успела отменить. Однако все дальше раздавался клич возродиться. Обра- 254

щенный к новому столетию, он походил на приветственный салют третьей эпохе, эпохе Духа. Еще в двенадцатом веке его предсказывал Джоакино да Фьоре, а теперь мы видим, как ждет и готовится к нему раскрывающее свои возможности человеческое общество. 1931

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999

Еще по теме Глава I. РЕЛИГИЯ СВОБОДЫ:

  1. Глава IV О СВОБОДЕ, ПРИСУЩЕЙ ЧЕЛОВЕКУ. ПРЕВОСХОДНЫЙ ТРУД, НАПРАВЛЕННЫЙ ПРОТИВ СВОБОДЫ,—СТОЛЬ ХОРОШИЙ, ЧТО ДОКТОР КЛАРК ОТВЕТИЛ НА НЕГО ОСКОРБЛЕНИЯМИ. СВОБОДА БЕЗРАЗЛИЧИЯ СВОБОДА СПОНТАННОСТИ. ЛИШЕНИЕ СВОБОДЫ — ВЕЩЬ ВЕСЬМА ОБЫЧНАЯ. ВЕСОМЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ СВОБОДЫ
  2. III. ЕСТЕСТВЕННАЯ РЕЛИГИЯ НА СТАДИИ ПЕРЕХОДА К РЕЛИГИИ СВОБОДЫ
  3. 3. Религия истины и свободы
  4. СВОБОДА НЕ ДОЛЖНА АССОЦИИРОВАТЬСЯ СО ВСЕДОЗВОЛЕННОСТЬЮ (Шейх Абсаттар хаджи Дербисали интервью ИА «Интерфакс-Религия»)
  5. РАЗДЕЛ II. ЗАЯВЛЕНИЯ ЛИДЕРОВ РАЗЛИЧНЫХ КОНФЕССИЙ ОТНОСИТЕЛЬНО РЕЛИГИОЗНО МОТИВИРОВАННОГО ЭКСТРЕМИЗМА И ТЕРРОРИЗМА СВОБОДА НЕ ДОЛЖНА АССОЦИИРОВАТЬСЯ СО ВСЕДОЗВОЛЕННОСТЬЮ (Шейх Абсаттар хаджи Дербисали интервью ИА «Интерфакс-Религия»)
  6. Принцип свободы совести и (или) право на свободу вероисповедания в контексте межконфессиональных отношений Авилов М. А.
  7. СВОБОДА СЛОВА И СВОБОДА МЫСЛИ: МЕТАФИЗИКА И ДИАЛЕКТИКА Захара И.С.
  8. XIV. СМЕХОТВОРНОСТЬ ПРЕСЛОВУТОЙ СВОБОДЫ, ИМЕНУЕМОЙ СВОБОДОЙ БЕЗРАЗЛИЧИЯ
  9. Глава V О ЕСТЕСТВЕННОЙ РЕЛИГИИ. МАЛООБОСНОВАННЫЙ УПРЕК, ДЕЛАЕМЫЙ ЛЕЙБНИЦЕМ НЬЮТОНУ. ОПРОВЕРЖЕНИЕ ОДНОГО МНЕНИЯ ЛОККА. БЛАГО ОБЩЕСТВА. ЕСТЕСТВЕННАЯ РЕЛИГИЯ. ГУМАННОСТЬ
  10. ГЛАВА XXI О СВОБОДЕ ПОДДАННЫХ
  11. ГЛАВА 14. Гуманизм, либерализм и свобода