<<
>>

Глава XIII. СЛУШАЯ РЕЧЬ СТАРОГО НЕАПОЛИТАНЦА ЭПОХИ КВАТРОЧЕНТО

Воображаю, сколько приятных волнений выпадет на долю потомков, которые благодаря усовершенствованным дискам смогут, наконец, услышать слова, обворожительно журчащий ритм и тембр голоса именитых персонажей прошлого века Какое из впечатлений возьмет верх, значительности, утонченности или - кто знает9 - скорее всего, комичности? Боюсь, поначалу смех возобладает над другими эффектами, ведь потомки всегда идеализируют героев далекого прошлого, последние становятся возвышенными символами духовных ценностей. Фонограф реалистически воспроизведет на несколько мгновений извлеченные из мусора, пыли и грязи фальцет какого-нибудь трагического поэта или нежные вздохи певца неразделенной любви. На первый взгляд все это, конечно, покажется смешным и гротескным С другой стороны, почти неизбежно, что после грубого физического сближения с прошлым придет черед серьезного исторического исследования. Так нынешние импрессионисты тоскуют по ушедшему не затем, чтобы реанимировать мертвое, а затем, чтобы понять эту жизнь. Одно в историографическом смысле определенно вместе с риском быть осмеянным мальчишками, играющими на подворье церкви св Агаты и веселья ради обнимающими мумию феодала Ар- туза, есть шанс непременно услышать старые, но все же живые голоса. И тот, кто умеет слушать, не пропустит нюансы диалектов, рождающие любопытные ощущения.

Все же, пока нет дисков и фонограмм пятнадцатого века, некоторое впечатление о голосах

минувшего дают страницы Луи де Роза, названные им самим "Воспоминаниями".

Знаете ли вы, что это за "Воспоминания"9 В Парижской национальной библиотеке сохранился

список автографов, скорее все- 356

го, привезенных из арагонской библиотеки неаполитанским королем Карлом VIII. Спустя несколько столетий их изучил Маршан в 1879 г. и затем частично опубликовал с иллюстрациями и замечаниями Джузеппе де Блазис. Затем они были дополнены принцем Филенджери и аккуратно прокомментированы и описаны Мадзатини. Мы располагаем почти факсимильной копией парижского списка господина Бевере, имеющейся в Национальной библиотеке Неаполя. Список состоит из шестидесяти трех страниц (в четверть) и трех частей: первая, наиболее пространная, образует серию мемуаров, вторая восхваляет Неаполь как особый город и третья - неаполитанская хроника. Де Роза служил при дворе Ипполиты Сфорца, ставшей в 1465 г. женой герцога Калабрии Альфонса Арагонского. Хроника начинается с реверанса в адрес мадам герцогини Калабрийской. Текст первого списка исполнен в форме беседы с доном Алонсо, в уста которого вложены испанские слова, однако героя все же сложно отождествить с калабрийским герцогом.

Об авторе мы не располагаем какими-либо сведениями из других источников, все же, если принять слово в слово сказанное им о себе, то придется признать значительность этой фигуры. Он служил шести королям (от Ладислао до Ферранте) и шести королевам. Был помощником короля в графстве Бишелья и Валь ди Клаудо, при дворе Якопо де ла Марке и Серджани Карачьоло, кардинала Орсини и де Чипро, патриарха александрийского, принца Салерно Орсини, затем Сансеверино, герцога Сора, графа Тройя, графа Адриана, герцога дель Васто. Он называл себя, ни много ни мало, домашним маэстро всех господ Риаме1, ибо помогал им найти своих женщин. Королю Ферранте не без участия нашего героя удалось жениться на Изабелле ди Кьаромонте. Дважды он служил у адмирала: один раз у Джованни Кампофрегозо, брата женевского дожа, и второй раз в Салерно у Сансеверино. К моменту завершения своих мемуаров автор, мы полагаем, владел не одним поместьем.

Даже предположив, что наш симпатичный старый болтун слегка привирает, согласимся, что главным его призванием было домоуправление, организация семейных церемоний и праздников, сватовство и устройство свадебных путешествий важных персон королевства.

Простим ему невинное самообольщение, ведь именно слугам по природе свойственно относить на свой счет важные дела господ. 1 Риаме (неап.) - царство. - Примеч. пер. 357

Не слишком высокое социальное положение дополнялось достаточно посредственным культурным уровнем. Автор часто цитирует латинские фразы из священных книг, но передает их со множеством ошибок, словно получая их со слуха, скорее, из разговорной речи, чем из книг. Он упоминал об Аристотеле так, как простой неаполитанец мог говорить о поэте и маге Вергилии. По его словам, Аристотель, первый из философов, открыл науку, которая позволяла предсказывать по линиям руки изгибы судьбы и всю жизнь человека. Все это якобы изложено в книге, которая позже была сожжена. Наш герой иногда вспоминает стихи Данте, но только почему-то те, которые стали пословицами. Он употребляет испанские слова, но испанский язык в Неаполе того времени стремительно сближался с вульгарным итальянским. Историю Неаполя он рассказывает без ссылок на авторов, а так, как ее передает традиция, вперемежку со сказками, иногда пришедшими из неизвестных источников. Одним словом, весь его литературный круг не выходил за рамки ремесла домашнего маэстро.

Ум автора мемуаров, пожалуй, был еще ниже, чем общая культура. Напрасны поиски следов каких-либо понятий, тенденций или политических страстей. История Неаполя для него - кладовая анекдотов и сплетен, лишенных каких бы то ни было патриотических чувств, без попыток защитить интересы народа, баронов или абсолютной монархии. Конечно, служа арагонскому двору, он демонстрирует свою приверженность его представителям, которая, впрочем, основана на личной симпатии. В истории королевства он не замечает ничего иного, кроме междуусобиц и походов баронов друг против друга. "В королевстве есть нечто, - писал он, - как от святой Церкви, так и от святого Дьявола. Или вы не видите, что господа не ищут ничего иного, кроме военных утех?.. Расчлененное королевство подобно ослу со старым седлом, который так и норовит, повернув голову, съесть это седло, надеясь получить новое". Рассказчик не видит ничего дурного в том, что в королевстве хозяйничают французы и испанцы, замечая, правда, что Бог не захочет

отдать Риаме французам по причине их крайней жестокости.

Единственный и неиссякаемый предмет изумления - изменчивость Фортуны. Это весьма поверхностное наблюдение избавляло от необходимости объяснять частые перевороты в Италии во времена синьории вообще и в Неаполе в частности. Писатель высокого уровня - Тристан Карачьоло - издал книгу с достаточно символическим названием "О непостоянстве Фортуны", где заметил среди прочего, что в подлинность представления жизни он не 358

очень-то верил, хотя капризную Фортуну, казалось, можно было потрогать рукой. Де Роза заканчивает тирадой о необходимости смириться перед непостижимой волей Господа, творца благого и злого. Это Он сотворил человека со свободной волей, чтобы затем спасти или наказать его. Христианская концовка смешана с верой в судьбу и астрологические гороскопы, поэтому такую мешанину нельзя не признать вульгарной, как впрочем, и всю его теорию. Историк при реконструкции жизни Неаполя эпохи Кватроченто не сможет извлечь из этих мемуаров ничего, кроме нескольких анекдотов биографического плана и простодушных легенд.

Так что ж нам за дело до этих записок? Мало ли в нашем распоряжении других книг, иных документов и источников? Луи Де Роза с наивной гениальностью определил себя дворовым учителем. Важность этого персонажа в том, что он, как никто другой, много видел, пережил и извлек немало уроков из пережитого. Считая себя вправе говорить, поучать, упрекать, он и не подозревает, что это может вызвать смех со стороны. Зато самоуверенность позволяет ему говорить живым голосом и без помех обратиться к далекой и потому более широкой аудитории. Не подозревая о насмешках, наш автор еще меньше думает о писательском искусстве: для него достаточны чернильница, перо и бумага, на которую тут же прямиком, с волны устного потока падают слова. Перо для него - не что иное, как фонограф.

Полная уверенность в отсутствии у него любых сомнений появляется, как только мы раскроем книгу. Однажды, рассказывает мемуарист, господин дон Алонсо понял, насколько справедливы слова Данте, что нет горше печали, чем в нищете вспоминать о днях довольства и счастья. Об этой сентенции вспоминают, чтобы не принимать слишком всерьез стенания стариков и вообще слабых людей. Наш Луи - человек, скатившийся с вершин власти на самое дно жизни. В конце воспоминаний он горделиво скорбит по поводу себя самого: баловень судьбы был многим, а стал ничем. На провокационный вопрос дона Алонсо Луи не пожелал ответить сразу, поскольку первые движения не во власти человека, пообещав выждать другой, более благоприятный момент. Теперь, чтобы сделать понятным такой способ мышления, мы можем предложить свою апологию. Де Роза рассказывает об одном священнике, принимавшем покаяния прихожан в Римском соборе Святого Петра. Духовника неаполитанцы звали донно Ианне и каявшиеся толпами шли к нему, возвращаясь по домам в полном удовлетворении и умиротворении. Завистливые попы, не слишком расположенные к участию в этом странном конкурсе, 359

донесли Папе на конкурента. Папа не преминул провести дознание о чудодейственных методах духовника. Дело оказалось в том, что последний использовал то, что сегодня мы бы назвали методом компенсаций Например, грешник каялся в краже ста дукатов. "Хорошо, а разве у тебя никогда ничего не крали?" - "Да, однажды украли восемьдесят дукатов". - "Когда у тебя украдут еще двадцать, не вздумай протестовать: одно стоит другого". Другой грешник покаялся, что не устоял и согрешил с чужой женой. "А разве слабостью твоей жены никто никогда не пользовался?" - "Конечно, пользовались". - "Тогда ступай: одно покрывает другое". Господин Алонсо тоже решил покаяться дону Ианну, дескать, много лет пребывал, словно сыр в масле, на празднике жизни, а на склоне лет все так скверно. "Одно стоит другого! Будете квиты!" - услышал он в ответ. Во времена короля Ладислао под началом Вилланучьо ди Брунфорте служил один капитан по имени Мальяно. Падение по службе закончилось отшельнической жизнью в Санта Мария Якоба в лесах Скафати. Однажды на пути в квестуру его схватили бандиты, раздели и начали избивать. Бывший пехотинец в ответ на побои только причитал: "Вычитай, Мальяно! Вычитай, Мальяно!" Бандиты опешили: что бы это значило? Тогда отшельник рассказал, что в бытность военным он занимался тем же ремеслом - раздевал, грабил и бил людей, а теперь возвращает, списывает с себя долги. "Хочу сказать, - комментирует Де Роза, - что я утешаю себя и терпеливо сношу напасти, все ж потехи прошлого стоят того, и другим не грех мной поживиться".

Можно ли жаловаться на свои несчастья, когда видишь столько горя вокруг, каким капризам фортуны подвержены императоры, папы, короли, королевы, принцы, герцоги, графы, маркизы, капитаны, дворяне и принцессы? Всякий раз, когда на память приходили воспоминания о несчастьях других, приходило и чувство комфорта. Это было не злорадство, а мысль, что и те, чье имя заказано произносить вслух, попали в немилость Господа. "Гляньте-ка, дон Алонсо, сколько важных дам и благородных девиц в моей компании!"

Это целая коллекция Дантовых злых щелей (восьмого круга Ада), начиная с великих, от императора Сигизмунда, ополовиневшего Италию, чтобы собрать деньги для выкупа, вплоть до развенчанного египетского герцога (который был не иначе как цыганским бароном, а цыгане тогда бродили по всей Италии, что не помешало ему выдать себя за восточного принца в изгнании). Среди господ-нищих были и Сансеверинески, брошенные коро- 360

лем Ладислао в тюрьму Кастельнуово и просившие милостыню, в той же тюрьме коротал свои дни и Тарантский принц. "Que os parese?" - "Сколько же их было, дон Алонсо", - спрашивал наш герой с каталонским шармом. Папа Косса, Джованни XXII стал простым кардиналом; Якоб де ла Марш, муж второй Джованны, закончил монахом; король Ренато был понижен в герцоги; Оттон де Брунсвик, последний супруг королевы Джованны стал бароном с тремя-четырьмя замками; Мария д'Энгьен, жена короля Ладислао, упала до графини; Костанца ди Кьяромонте, будучи женой короля, по политическим мотивам не слишком его устраивала, потому была уступлена одному из баронов в качестве подруги-сожительницы; принцесса Салерно, принц Капуа, маркиз Джераче, маркиз Васто, мессер Борджиа, родственник папы Каллисто и т. д.

"Сын мой, разве можно равняться на господ в этом мире! Мой тебе совет, старайся изо всех сил делать добро. Знаешь, что говорит Соломон? - Status huius mundi" \ "Да, но Соломон не имел в виду меня, ведь какой у меня статус?!" - отвечал бедолага. "А я тебе говорю, что это верно для всякого человека: к примеру, нет у тебя денег и высокого положения, зато есть молодость, потом готовься к старости; сначала ты сильный, потом беззащитный; сначала красавец, потом от тебя все отворачиваются!"

Примеры становятся эффективнее, когда мы говорим о неаполитанцах: Синискалько, Пандольфелло Алоро, Мормиле, Чичинелло, Паппакода, Орилья. О судьбе этой семьи времен короля Ладислао рассказывает Луи. После смерти покровителя в замке поселился юрист-викарий, и не было дня, чтобы кого-нибудь там не истязали. Луи, проходя вдоль стен, слышал стоны и всякий раз непохожие голоса. Посреди огромной залы, где когда-то праздновали триумфы, теперь стоял чан с водой, а в нем квакали лягушки. "О всемогущий Отец наш, - приговаривал Луи, - сколь велика твоя силушка! Из ничего ты делаешь много и из многого -ничто. Да святится имя Твое!" А как трагичен перечень обезглавленных и отравленных! Луи открывает его неаполитанцем папой Урбано IV, затем катастрофа семьи Сансеверинески, членов которого Ладислао повелел уничтожить, а трупы бросить в разрушенную часовню, где их терзали собаки. Свидетель ужасных событий, Луи поведал о тех, кто сменил имя собственное на нарицательное, о кардинале Каретта, который, сняв клобук и надев шлем, стал походным капитаном и ужасным человеком. Шумное светское общество сменили на мо- 1 Какова твоя доля, таков и мир (лат.). - Примеч. пер. 361

настырские стены Людовик Анжуйский, Якоп де ла Марш, королева Санция.

Обещая рассказать о веселом и приятном, Луи интригует читателей, как когда-то слушателей, историями об Александре Великом, Константине, Солдане Египетском, герцоге Миланском и королеве Джованне П. По поводу ее нечестивого мужа он пророчествует: "Не успеет взойти луна, как опрокинется его лодка и потеряет он корону". С призывами - "Вы, которые прочтете" или: "О, господин дон Алонсо" - наш герой продолжает рассказывать о необыкновенных впечатлениях своей 82-летней жизни, о том, чего не видел и "Мафусаил за свои 90 лет": страшное землетрясение, десять пап (от Бонифация из дома Томачелли до венецианца Папы Паоло), семь королей и семь королев, которым он служил. Он видел пять великих городов в моменты весьма драматические, как, например, Константинополь брали турки, как сдавались неприступные крепости, как был укрощен врагами железный король Ферранте, как щедр был король Альфонс и как сквалыжничал император Фридрих III, гостивший у Альфонса.

У каждого своя судьба, иногда ее можно предугадать, но изменить - никогда. Всякий, женщина или мужчина, желая узнать свою судьбу, использует то астрологию или философию, то теологию или некромантию. Отец Луи, к примеру, увидел по звездам, стоя на террасе дома, что их новорожденного ждут приключения, что быть ему вожаком народов, что и родителям своим, сестрам и братьям много благ он принесет. Именно так и случилось, без ложной скромности констатирует Луи. В двадцать лет он, будучи "филосафом-астролаком", гадал и предсказывал себе, своему брату, одной молодой служанке (например, что быть ей "magna meretrix", то есть великой блудницей, и это слово он произносил смачно и по-неаполитански хлестко). Самому Луи гороскоп предрекал, среди прочего, смертельную опасность (однако он избежал ее из-за того, что несчастье случилось в пятницу), быть схваченным органами правосудия, затем найти золото (все так и было). Сбылось и предсказание о трех женах: женщины и впрямь одаривали его любовью. В самом деле, говорит он, ни от одной из них не удавалось получить поцелуй иначе как силой. О своих любовных похождениях за пределами собственного дома Луи рассказывает с поистине невоспроизводимым юмором, пересыпанным перцем нелитературных словечек и неологизмов. Судьба есть судьба! Пусть будет свободной воля, но если чему суждено быть, того не миновать. Иду, например, по площади, дом падает прямо на меня: причем здесь свободная воля? Другому на 362

роду написано быть повешенным. Будь он сто раз бравым молодцом, у правосудия нет ни малейшего повода отправлять праведника на виселицу - так судьба все равно сильнее. Никто не желает повесить его? - Тогда пришла ему фантазия найти веревку и повеситься самому. Луи припомнил некоего Паоло Стрина, одного джентельмена с острова Капри. Самоубийца не мог объяснить, зачем же он хочет повеситься, но священнику сказал все же, причащаясь, что решил умереть ради любви к Богу. Удачниками и неудачниками бывают и святые, например Иоанн Креститель и Иоанн Евангелист: у одного все не ладилось, у другого, что ни делал, кончалось к лучшему.

О том, как Господня длань ведет людей, повествует серия рассказов. Один из них - об орлеанской деве. Этой суслице, расхристанной свинарке, орлеанской блохе" - поди ж ты! - судьба поручила вернуть на царствование французского короля, победить англичан. О судьбе Неаполя Луи судит широко - от норманнов до арагонцев, от Роберта Гуискардо до Ферранте. Ну кого не развеселит рассказ-легенда о Фридрихе Барбароссе, которого перепутали с Фридрихом II и сделали королем Сицилии! Он рассорился с Папой, поскольку хотел жениться на другой и при этом походить на кардиналов. Папа сослал Фридриха на Святую Землю и повелел Солдану убить его. Однако отпущенный Содданом Барбаросса, вернулся в Европу, расправился с кардиналами и едва не погубил самого Папу. Последнему пришлось скрываться по монастырям семь лет и даже, прислуживая монахам, варить им щи, пока, наконец, Бог не смилостивился и не восстановил скитальца в правах, хотя бы и ценой примирения с императором.

Незабываемы анекдоты Луи о любовных похождениях великодушного Альфонса, например с красавицей Лукрецией д'Аланьо. Ничем не ограниченная власть Лукреции над Альфонсом дает Луи замечательный повод глубокомысленно порассуждать о магической власти женщин, примером которой могут быть легенды о матери Цезаря и матери Кориалана.

Но это еще не все. Луи не устает составлять каталог чудес и искушений, которыми так богата была его жизнь, странных монстров, рожденных женщинами от животных, гермафродитов. Один из них был поваром графа д'Ариана, он одевался как женщина и обращался с весьма деликатными просьбами к Луи, ибо только тот и мог разрешить интимные проблемы настолько особого и деликатного свойства.

Переходя ко второй части своей новеллы, наш герой обращается к неаполитанцам, наилучшим из людей в мире, достоинствам 363

самого Неаполя. Стиль все тот же - не периодичный, а фрагментарный. Языковые инфлексии дают возможность на каждом шагу не услышать, а почти увидеть мимику и жесты. "Хотите, вам скажу, что такое неаполитанское дворянство? Это народ со всего мира. Ты, который читаешь, ты кто? Немец? У нас, в Неаполе больше ста немецких семей". - "Нет, я француз". - "А этих-то навалом, женатых и неженатых". - "Венецианец? Ой, да их, как грязи. Если ты генуэзец, флорентиец, то все вы - граждане наши. А если каталонец, так полно их в нашем городе". - "Ты ломбардиец? О, эти - благородные, из них наша мадам Герцогиня".

Третья хроника рассказывает о герцогине, хоть и повествует о том же Неаполе, частично пересказывает, но и разнообразит уже сказанное. Легенда повествует о Каррадине, осужденном на смерть. Именно ему король Карл своей благой волей передает на целых два дня верховную власть. Коррадин использует власть для вендетты: своих предателей казнит, а преданных людей освобождает, тем самым как бы введен закон возмездия. Нечто подобное Луи рассказывает о Джованне из Прочиды. Анекдоты передают смачный аромат простонародной речи. После смерти короля Коррадо вдова кликнула к себе баронов и говорит им: "Господа, я хочу вернуться в Магну и возьму с собой вашего господина. Когда он подрастет, я верну его вам. Манфреди будет вашим вице-королем, повинуйтесь ему". На то бароны ей отвечали: "Донна ностра, оставь нам хошь дубину, хошь швабру, будем повиноваться ей, как самому вашему сиятельному величеству!" Карл II Анжуйский в морской баталии был пленен Пьетро Арагонским. За столом Карл очень вздыхал, тогда Пьетро, устыдясь, сказал ему: "Брось вздыхать, так и так мне велено отпустить тебя". "Хотите знать, почему я вздыхаю? У меня 14 детей, когда я обедаю или ужинаю, то зову их к себе, беседуя, гляжу на них не нарадуюсь, - объяснил Карл, - а сейчас нет сироток, вот и печалюсь". При осаде Таранто королю Ладислао предложили взамен осажденных, но непокоренных земель взять в жены графиню Марию д'Энгьен из Лечче. Король согласился, тогда придворные принялись стращать Марию: "Гляди, милая, уморит тебя изверг". "Ну и что с того, - отвечала строптивица, - ведь помру-то не кем попало, а, чай, королевой".

Этой хроникой Луи поучает герцогиню Калабрийскую, как много монарших особ в истории Неаполя плохо кончили, только она, Ипполита Сфорца, пребывает в величии и благодушии, и - кто знает - может, однажды станет императрицей. Говоря о счастливой судьбе Ипполиты, второй Лукреции д'Аланьо, Луи возно-

364

сит панегирик всему женскому полу. Бог, говорит он, любит женщин, ведь создал Он женщину в земном рае, слепил не из грязи, как мужчину, а из теплой плоти. Потому и восхотел Он войти в родство с женщиной, Пресвятой Девой Марией, да и сынок их всегда благоволил женщинам - от Самаритянки до Магдалины, от грешницы до Вероники. Похвала вышла настолько неподдельно жаркой, что Луи, испугавшись быть неверно истолкованным, прерывает себя на полуслове. "Вы скажете, Луи, ты просто влюблен, ведь тот, кто славословит женщинам, по уши влюблен в одну из них, а значит, уже под каблуком. А я вам скажу, что не могу я быть влюбленным: мне, который все это пишет, уж перевалило за девяносто, так до любви ли!"

Листаем еще одну страницу и задумчиво закроем книгу, а значит, остановим фонограф, которому судьба доверила озвучить настолько неподдельный живой голос. От избытка чувств мы поднимемся и пройдемся, не то чтобы обогащенные мудростью и знанием, а удовлетворенные услышанным - речью неаполитанца, которому стукнуло четыре с половиной века. Приятное волнение, и я задаю себе вопрос: интересно, станем ли мы когда-нибудь достаточно большими для таких фонографов?

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999 {original}

Еще по теме Глава XIII. СЛУШАЯ РЕЧЬ СТАРОГО НЕАПОЛИТАНЦА ЭПОХИ КВАТРОЧЕНТО:

  1. Глава XIII ХУДОЖЕСТВЕННАЯ РЕЧЬ
  2. ,ГЛАВА XIII О ЧЕСТНОСТИ В РАЗЛИЧНЫЕ ЭПОХИ И У РАЗЛИЧНЫХ НАРОДОВ
  3. ГЛАВА 1 Отречемся от старого мира
  4. 9. Речь 9.1. Речь и язык как средство общения
  5. Речь, произнесенная в палате депутатов 27 января 1848 года при обсуждении проекта пожеланий в ответ на тронную речь
  6. НОВЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ: ФЛОРЕНЦИЯ КВАТРОЧЕНТО
  7. ГЛАВА П, В которой идет речь о реформе духовного сословия
  8. ГЛАВА XIII
  9. Глава XIII.
  10. Глава XIII.
  11. Глава XIII
  12. Глава XIII
  13. ГЛАВА XIII
  14. ГЛАВА XIII (27)
  15. ГЛАВА XIII (86)
  16. Глава XIII
  17. Глава XIII
  18. ГЛАВА XIII МОНТАЛАМБЕРОВСКАЯ ЭПОХА