1. Законы как продукты индивида

Закон есть волевой акт, содержание которого составляет серия, или класс действий. Это определение скорее исключает из понятия закона характеристику, считающуюся главной, - социальность, значит, прилагает понятие закона только к случаю изолированного индивида.

Чтобы избежать двусмысленности в этом пункте, важно отметить, что слово общество имеет два смысла - эмпирический и философский. Исключение из понятия закона первого не предполагает и не может предполагать исключения второго. Реальность едина и множественна одновременно. Индивид постижим только на фоне других людей, а реальность как процесс дана лишь в их взаимоотношении. Без разнообразия не было бы ни познания, ни действия, ни искусства, ни мышления, ни пользы, ни моральности. Индивид, изъятый из конституирующей его реальности, был бы чем-то абстрактным и даже абсурдным.

Однако это не та абсурдность, которой попрекают в полемическом азарте: об изолированности говорят не в абсолютном смысле, а относительно некоторых условий, ошибочно принятых за существенные. Именно таково понятие общества. Общество означает множественность существ одного вида. Трудно не заметить произвольность введения натуралистического понятия тождественности видов. Но если чего не хватает, так это реального смысла общества. Среди множества особей человек может и не найти себе подобных, тогда он будет действовать, как если бы их вовсе и не было. В этом случае он найдет себе общество других природных (или сверхъестественных) существ - кошки, собаки, лошади, растений, матери-земли, покоящихся в ней мертвых или Бога. 140

Изгнанный своими сородичами, он не потеряется в добровольном уединении, найдет другие формы общения, особой жизни в созерцании, раздумьях, моральном утверждении. Чтобы понять дух в его универсальности, необходимо стереть случайные черты. Общество в эмпирическом смысле несущественно как понятие. Зато понятие изолированного индивида (извлеченного из societas hominum, но не из societas entium, не из реальности) помогает подняться над случайностью. Это понятие более чем полезно для логики, эстетики, особенно экономики, которая начала развиваться как философия, едва только осознала свои факты как чисто экономические, без всякого общественного. Напротив, в экономике, эстетике, этике все проблемы оказались перевернутыми, когда неотесанный социологизм смешал эти универсалии со случайно социальным, перечеркнув невероятные усилия философов по их отделению. Определить законы как формации, имеющие место не только в обществе, но и в отдельно взятом человеке, значит направить и зафиксировать взгляд на понятии истинного общества, которое есть вся реальность, и не смешивать его ни с чем случайным.

Не нужно слишком изобретать случаи, когда люди устанавливают себе законы, назначают поощрения и наказания, фигуру Робинзона давно приспособили экономисты. И без образа пустыни, мешка с хлебом и Библии в руках примеры индивидуального законоуложения дает в изобилии повседневная жизнь. Кто может жить без жизненной программы? Кто не останавливал себя, спрашивая, почему он так поступает и почему избегает чего-то? С отроческих лет мы начинаем создавать себе законы и всю последующую жизнь не перестаем это делать, вплоть до самой смерти. Например: "Я посвящу себя сельскому хозяйству. Каждый год, с июня по ноябрь буду в деревне, а с декабря по февраль в городе буду отдыхать и заниматься самообразованием". Программу определяют и уточняют в соответствии с условиями и возможностями, устанавливая собственные индивидуальные законы относительно способа поведения, религии, семьи, брака, друзей, государства, церкви. Так индивид, понятый как фиксированная целостность, становится понятием, абстракцией, группой, серией, классом. При желании можно попытаться соотнести программы, или законы индивидуальные с законами, которые называют социальными. В индивиде мы нашли бы фундаментальные правила и частные, сингулярные законы, а в обществе - совершенно отличные от них легальные формации. Так в чем же разница? Может быть, одни законы - вовсе не программы, а программы не есть законы? 141

Этот вопрос мы формулируем не как сомнение внутри нас, а чтобы подчеркнуть факт, кажущийся неопровержимым и устойчивым любому возражению. Все же можно возразить, как это и делают, что разница в том, что одни законы принудительны, другие - нет, поэтому одни остаются законами, вторые - программами. Однако этому возражению мы не можем дать ход, ибо, сколько ни исследуй философию практики, нельзя встретить ни в сфере желания, ни в сфере действия ничего принудительного (за исключением негативного смысла, как дефицит воли и действия). Ни один поступок не может быть вынужденным. Любое действие свободно, ибо дух всегда свободен. Возможно, бывает в некоторых случаях действие, само себя ненашедшее, но принудительное действие - это нонсенс, два взаимоисключающих термина. Посмотрим на факт прямо и без предрассудков, а чтобы не ошибиться, возьмем его в пределе, форме крайности. Например, ужасающий деспот, окруженный головорезами, приказывает толпе рабов принести своих первенцев в жертву Богу, в которого верит он и не верят другие. Вопрос: люди, услышавшие такую манифестацию воли, принуждены ли ее выполнять? Какая угроза заставит сказать да и не сказать нет? Люди должны восстать, взяться за оружие, свергнуть приспешников деспота, убить его самого, лишив тем самым возможности бесноваться. Закон не выполняет никакого принудительного действия. Но и при другом исходе, если они не восстанут, не захотят рисковать собственной жизнью, отложат это на потом, склонятся перед волей деспота и отдадут своих детей, то и в этом случае нет никакого принуждения. Они свободно захотели сохранить собственную жизнь ценой жизни детей или пожертвовать некоторыми из них, чтобы выиграть время для подготовки восстания. Так в социальных законах мы наблюдаем то соблюдение, то несоблюдение. За несоблюдением может следовать то, что называется наказанием. Так законодатель, устанавливая определенный класс действий, предупреждает тем самым другой род действий со стороны тех, кто не следует установленным нормам (ибо наказание вытекает из новой диспозиции вещей, когда индивид принужден изменить прежний способ поведения). Тем не менее наказанию всегда предпослана свобода человека. Чтобы избежать наказания или вновь спровоцировать кару, можно без принуждения сначала изучить закон. Но и возможность поднять бунт против статус-кво свободным волеизъявлением никогда не заказана, как это уже и было показано. Если индивидуальным законам не хватает содействия, то его тем более не достает социальным законам. И наоборот, сколько 142

подчинения и неподчинения в социальных законах, столько же поощрения и порицания в законах индивидуальных. Возвращаясь к нашему примеру, признаем, что и рожденному быть землепашцем человеку может в один прекрасный момент прийти желание посвятить себя живописи или музыке. Что раньше нравилось, теперь тяготит. Свойские отношения с матушкой-землей, казавшиеся до сих пор жизненным идеалом, теперь отталкивают своей назойливостью. Все же, если речь идет о серьезном человеке, он не меняет поминутно своих желаний и не уподобляется в своем индивидуальном круге тем народам, которые в середине ноября переписывают законы, принятые в октябре, кидаясь от одной реформы к другой, от одной революции к следующей. Проанализировав ситуацию, он признает, например, что его желание - всего лишь слабая попытка души, которая не отвечает истинному призванию.

Поэтому первая программа останется нетронутой, возможно, после внутренней борьбы восстанет вторая, и иное желание станет новой программой. Может статься, в этом случае человек решит отдаться на волю дилетантского артистизма, однако если это случится против его индивидуального закона, сила по- прежнему будет на стороне закона, неподчинение выразится в отброшенной кисти и забытой скрипке, и былые наслаждения сменятся опасным в своей настойчивости раздражением. Другими словами, неподчинение своему индивидуальному закону влечет за собой натужное воздержание, что можно без обиняков назвать самобичеванием. Переходя к другой гипотезе в полной аналогии с социальным законом, индивид, охваченный страстью к живописи или музыке, придет к убеждению, что начальная программа не отвечает наиболее глубоким тенденциям его души, он восстанет и разрушит сам закон точно так же, как в нашем примере мятежный народ уничтожил закон деспота, расправившись и с самим злодеем.

Программы, или индивидуальные законы, суть законы, стало быть, и понятие распространяется на индивида так же, как на общество. Значит, социальность не есть существенная характеристика закона. Более того, единственно реально существующие законы - законы индивидуальные. Нельзя говорить об индивидуальных и социальных законах как о двух формах общего понятия закона, ибо они лишены эмпирического смысла и получены путем философских размышлений. Понимая человека как конкретный индивидуализированный Дух, нельзя не понимать производность социального от индивидуального. Ведь, чтобы проанализировать закон, следует сначала сделать его собственным, а чтобы 143

восстать, необходимо выйти из собственной персональности, которая неизбежно была частью прежнего целого.

Исключение социальной характеристики из понятия закона выделяет философию из цепочки проблем и теорий, имевших социальность в качестве предпосылки. Принципиальным считалось разделение законов на политические и юридические, с одной стороны, и чисто социальные - с другой. Юридические законы делились на публичное право и частное право, гражданское и уголовное, национальное и международное, на законы как таковые и правила установления. Если само понятие социальных законов эмпирично, то эмпирическими будут и все разделения. Поэтому невозможно отстоять одну дистинкцию в противовес другой, исправлять и предлагать новые разграничения. Каждый, кто возьмется проанализировать любую из этих дистинкций, тут же заметит отсутствие философского обоснования. Так, юридические и политические законы отделены от социальных потому, что первые якобы содейственны, а вторые конвенциональны. Но что есть совместное действие, необъяснимо ни из первых, ни из вторых. Если под содействием понимать угрозу наказания, то в социальных законах она присутствует не меньше, чем в юридических.

Юридическим законом называют требование не подделывать деньги: фальшивомонетчиков ждет тюремное заключение и лишение свободы на несколько лет. Социальным законом называют призыв отвечать на приветствие доброжелательным приветствием. Тот, кто пренебрегает этим законом, рискует прослыть невежей, его вряд ли примут в хорошем обществе. Есть ли разница между двумя этими законами? Были попытки разделить их по источнику: первый исходит от верховной власти, требующей повиновения, а второй из частных индивидуальных установлений. Но опирается ли верховная власть на супериндивида, то есть того, кто командует остальными? Если это не так, то люди, создающие закон, значат каждый по отдельности столько же, сколько сам закон. Это значит, что юридические законы являются законами круга, который можно эмпирически воспринимать как крепкий и сплоченный, однако сами законы реализуются постольку, поскольку люди спонтанно и постоянно стремятся к их поддержанию, обновлению и самосогласованию.

Сильнейшие монархии разваливались под давлением событий, что лишний раз доказывало, что силой они были обязаны не титулам правителей, а всеобщему консенсусу. В отсутствие последнего исчезала сама сила, оставляя после себя беспомощные команды на посмеяние подданных. Кажущиеся оптимальными законы оста-

144

ются неприменимыми, поскольку встречают всеобщее молчаливое сопротивление, ибо, как говорят, не соответствуют народному характеру. Этого достаточно, чтобы просветить умы относительно нераздельного единства так называемого государства и так называемого общества. Государство вовсе не сущее, а не что иное, как подвижный комплекс взаимоотношений между людьми. Возможно, было бы удобно определить, ограничив, этот комплекс и противопоставить другим комплексам. Оставим это занятие юристам, как минимум осудив эти фикции в качестве иррациального момента. Заметим только, что нельзя забывать о фиктивном характере юридических разделений и рассуждать о них как о реальных вещах, наполняя философскими изысками увесистые тома. Зато далеко не пусты практические разделения, дающие начало юридическим. Мы не юристы, а философы, и нам заказано оперировать практическими, или эмпирическими, дистинкция- ми. Мы обязаны в единственной категории закона разглядеть и такие законы, как английская Magna charta, и статус сицилийской мафии и неаполитанской каморры, и Regula monachorum св. Бенедетто, и устав компании транжир (о нем сложены сонеты Фольгоре из Сан-Джеминьано и затем их вспоминает Данте), и каноническое право, и военный кодекс, да и так называемое парижское право (его изучал три года один из персонажей Бальзака то в голубом салоне одной покровительницы, то в розовом - другой). Чего больше? Хоть это и литературно- художественные законы, но в них нельзя не увидеть проявленной воли к созданию и умножению произведений, материя которых - упорядочивание. Как, например, иначе можно было бы разделить драму на пять актов (или три дня), роман уложить в пятьсот страниц, а статуе определить быть обнаженной или одетой в тогу героини? Очевидно, если кто-то законы нарушает, то его изгоняют из добропорядочных академий. Это, впрочем, не помогает, и непокорные продолжают пополнять богемные антиакадемии. Схожим образом уголовный кодекс назначает наказание преступникам, создающим поневоле свое особое общество.

Мы выбрали наиболее странные, возможно, даже скандальные примеры, чтобы убедительнее показать, что понятие закона, когда мы хотим философски его осмыслить, должно быть взято во всей логической гамме. Ложный стыд вместе с любопытством толкают к смешению разнородных аргументов и произвольному их толкованию, что не может не привести к фальсификации философских понятий. Так случилось с понятием Закона, его возвышенную традицию вместе со всеми ассоциациями следует возродить. В про- 145

тивном случае нам не дано понять секрет внутренней действенности неписаных и потому ненарушимых божественных законов, которые Антигона противопоставляет человеческим. Вряд ли поймем мы слова Лакедемона, правоту которых должны были доказать триста павших у стен Термополиса. Или законы родины, неоспоримый авторитет которых заставил Сократа остаться в неволе, когда все уговаривали бежать. Жизнь состоит из малых и больших поступков, максимумов и минимумов или, лучше, из тончайшей ткани многообразных действий. Неосторожно полагать, что ее можно разрезать на куски и, выбросив самые непривлекательные, любоваться оставшимися несвязанными, хоть и красивыми, частями. Изрезанная на куски ткань уже никогда не будет жизнью.

<< | >>
Источник: Б. КРОЧЕ. Антология сочинений по философии. - СПб., «Пневма». - 480 с. Перевод С. Мальцевой. 1999

Еще по теме 1. Законы как продукты индивида:

  1. 4.7. ПРОДУКТ КАК РЕЗУЛЬТАТ ПРОИЗВОДСТВА. СВОЙСТВА ПРОДУКТА
  2. 11. Закон, как источник права. Действие закона в пространстве и во времени, по кругу лиц.
  3. 1?4 Как понимать общественные законы? Подобны ли они, например, законам Ньютона
  4. МЕДИАТИЗИРОВАННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ КАК ПРОСТРАНСТВО «КОНСТРУИРОВАНИЯ» ИНДИВИДА Середа Ю.П.
  5. История как человеческий продукт
  6. История как человеческий продукт: развитие теории действия
  7. 20.3. ВАЛОВОЙ ВНУТРЕННИЙ ПРОДУКТ И ВАЛОВОЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПРОДУКТ. СОСТАВ и СПОСОБЫ РАСЧЕТА
  8. § 81. О присоединении механизма к телеологическому принципу в объяснении цели природы как продукта природы
  9. Изменения в понимании причинности в связи с освоением марксистского наследия Закон как аспект психологической теории и как методологический аспект понимания детерминации
  10. а) Право как закон § 211
  11. 8.4. Как убедить клиента (законы аргументации и убеждения)