<<
>>

Политический кризис как Внешний слой причинности


С позиций традиционной социологии знания существует искушение рассматривать немецкий идеализм как следствие Французской революции и наполеоновских войн. Если мы исключим работы Канта 1780-х гг. как еще не идеалистические, то период 1789-1815 гг.
в точности совпадает с расцветом идеализма от оптимистической фихтевской «Критики Откровения» 1792 г. до смиренного шопенгауэровского «Мира как воли и представления» 1819 г. Отмена христианства во Франции в 1794 г. привела к опьяняющей, даже апокалиптической атмосфере среди идеалистов, отважно выставивших на передний план те философские направления, которые ранее были бы наказуемы как еретические заменители религии.
Изъян такого подхода в том, что он не объясняет развитие философии даже в самой Франции. Отнюдь не поддерживая идеализм, интеллектуальные позиции, переживавшие расцвет во Франции в период революции, были скорее противоположны идеалистическим, религиозным и волюнтаристским взглядам. Материализм, популярный среди радикальных дореволюционных философов, получил свое самое крайнее выражение у Кабаниса в 1802 г.; первая концепция биологической эволюции, выдвинутая Ламарком в 1809 г., увидела свет в период свободы от религиозного догматизма; Лаплас мог декларировать публично, что его модель вселенной полностью детерминистична и что он не нуждается в «этой гипотезе» о Боге; а сардонические и безбожные писания де Сада издавались в течение 1791-1811 гг.
Можно было бы попробовать искать причинную связь иным путем и видеть в идеализме германскую националистическую реакцию против материализма

французов. Но это объяснение не работает в отношении основных немецких философов, большинство из которых с энтузиазмом восприняли Французскую революцию по меньшей мере во время творческого взлета 1790-х гг. После завоевания Наполеоном Германии в 1805-1807 гг. Фихте превратился в националиста и на самом деле отдал свою жизнь, находясь на добровольческой врачебной службе во время освободительных войн 1812-1814 гг. Шеллинг также стал консерватором, а старые романтики, например Фридрих Шлегель, к 1808 г. примкнули к католической церкви; в конечном счете Шлегель стал государственным публицистом в Австрии Меттерниха. Но обращение в консерватизм случилось ровно в то время, когда упомянутые мыслители перестали быть творческими. В противоположность этому, Гегель продолжал страстно поддерживать Наполеона на всем пути последнего к Ватерлоо и далее.
Неверно также, что интеллектуалы других государств, воевавших с Францией, в целом принимали идеалистическую позицию. В Англии в тот период господствовали идеи утилитаризма (прежде всего, работы Бентама, опубликованные в 1790-х гг.), никоим образом не схожего с немецким идеализмом. Романтические поэты — Колридж, позже Шелли и Ките — подхватили шеллинговский идеализм эстетической природы; эти поэты скорее склонялись к тому, чтобы быть политическими радикалами, а вовсе не антифранцузскими англопатриота- ми. С идеалистической философией не кореллируют ни близость, ни враждебность к Французской революции.
Следствия революции для содержания философии были не столько идеологическими, сколько структурными. Она совпала с довольно различной интеллектуальной деятельностью у разных народов, поскольку в разных местах различными были материальные средства интеллектуальной организации.
Мы возвращаемся к нашей трехуровневой модели причинности: маневрирование для завоевания позиции в рамках внутренней сети немецких интеллектуалов, объясняющее разнообразие позиций, принятых отдельными философами; университетская реформа, которая объясняет общее содержание идеалистических направлений философии; а также окружающий политический контекст, помогающий объяснить выбор времени осуществления этого философского движения. Французская революция, германские поражения в наполеоновских войнах и последующая фаза политической реформы в Германии довели до конца действие местных сил, направленных на проведение университетской реформы, тем самым катализируя внутренние сети и вызывая в них интеллектуальное творчество.
Каждый уровень добавлял нечто к эмоциональным энергиям и содержанию идей, предложенных интеллектуалами в этих сетях. Французская революция, наполеоновские завоевания и волна последовавших в Пруссии местных реформ — устранение церковного господства в германских Kleinstaaterei, отмена крепостничества, установление правового равенства благодаря отмене сословий, устранение аристократической кастовой системы в армии и государстве, даже планы
(обсуждавшиеся, но так и не осуществленные в Германии в течение 1807— 1812 гг.) демократического самоуправления — все это добавляло идеалистам новые темы, относящиеся к свободе и историческому движению[413]. Способ, посредством которого эти темы распределялись между различными философами, был детерминирован сетевой борьбой за внимание и за ячейки в пространстве внимания, доступные согласно закону малых чисел. Мы можем видеть, почему Фихте и Гегель составляли некоторую последовательность, причем второй завоевал главенствующее положение только после смерти первого и оба делили ячейку, сочетавшую университетскую реформу с политическим либерализмом. Именно в соответствии с характерным паттерном господствующего интеллектуального движения, контролирующего изобилие ячеек пространства внимания, гегелевское наследие было обречено на раскол, в результате которого правые гегельянцы пошли по чисто академическому пути как философы истории, тогда как левые гегельянцы продолжали развивать идеологию религиозной и политической революции.
Объединение внешних и внутренних слоев причинности помогает объяснить также, почему Шопенгауэр с его пессимизмом и политическим консерватизмом, хотя и смешанными с истинно идеалистическими ингредиентами, проиграл состязание с Гегелем. Шопенгауэр искал область, в которой мог бы обособиться от фихтеанцев. Так как Гегель уже присвоил диалектику, Шопенгауэр отверг любую диалектику противоречий, а также прогресс к некоему высшему единству. Хотя Шопенгауэр и возвещал, что возвращается к кантианской дихотомической вселенной, он был также постфихтеанцем, когда утверждал возможность доступа к вещи в себе, узнаваемой внутри чьего-либо собственного Я. Фихте уже открыл этот путь, отождествив Я С волей. Шопенгауэр описывал волю как слепое стремление, не свободу, а ловушку. Шопенгауэр представлял центральное понятие своего учителя в новом свете, по-разному сочетая культурный капитал для противостояния фихтеанцам, одновременно утверждая свою принадлежность данному интеллектуальному движению. История есть нескончаемая и никуда не ве
дущая череда битв; кантовская сфера идей является более высоким основанием, но' не для научного осмысления эмпирического мира, а для трансцендирова- ния — выхода за пределы его изменения. Вместо моральной религии Канта, активизма Фихте и конституционного законничества Гегеля Шопенгауэр предложил религию бегства — эскапизм. Эта позиция совпадала с социальными и политическими наклонностями сети Шопенгауэра; первоначально он контактировал с консервативными кругами французских эмигрантов, а его происхождение было скорее связано с салонным обществом богатых людей, чем с характерной для идеалистов средой пасторов и учителей, боровшихся за вступление на путь академической карьеры. Но Шопенгауэр не был типичным представителем консерваторов, и его позиция являлась творческой в том отношении, что в ней использовались понятия ядра интеллектуальной сети.
Эти процессы внешнего идеологического резонанса добавляют нечто к объяснению движения идей; но они осуществляются на основе механизмов, техническое ядро которых находится внутри структур самого интеллектуального сообщества. Университетская революция стала потрясающим импульсом, поскольку это была сознательная борьба за овладение контролем над непосредственными условиями интеллектуальной жизни.
<< | >>
Источник: РЭНДАЛЛ КОЛЛИНЗ. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. 2002

Еще по теме Политический кризис как Внешний слой причинности:

  1. Кризис модели индустриального социализма как форма проявления всеобщего кризиса индустриализма
  2. ПРОЯВЛЕНИЯ И ПРИЧИНЫ КРИЗИСА АНТИЧНОЙ ФОРМЫ СОБСТВЕННОСТИ
  3. Юмагузин Валерий Валерьевич. Смертность от внешних причин в России в постсоветский период, 2013
  4. Политический кризис 1993 г. Принятие Конституции РФ
  5. Постановка проблемы кризиса в психологии От понятия кризиса к пониманию психологии как мультипарадигмальной науки
  6. Россия в постиндустриальном мире. Причины и вероятные последствия современного кризиса
  7. ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС ИМПЕРИИ III ВЕКА Н.Э.
  8. ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ВНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРИЧИНЫ ПАДЕНИЯ ИМПЕРИИ МОГОЛОВ
  9. 1. ПОЛИТИЧЕСКАЯ И ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ БОРЬБА. ПЕРЕХОД К ПОЛИТИКЕ «РЕФОРМ И ВНЕШНЕЙ ОТКРЫТОСТИ»
  10. Сущность и значение социально-политического кризиса XVIII века
  11. Политическое сознание работников производства: причины, условия факторы
  12. 1. ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС И НАЧАЛО НОВОГО ЭТАПА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
  13. ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС 1924 — 1925 гг. АВЕНТИНСКИЙ БЛОК» И ЕГО ТАКТИКА