<<
>>

ПОСТРЕВОЛЮЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ: МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ГРАНИЦЫ КАК ФИЛОСОФСКИЕ ГОЛОВОЛОМКИ

  Взлет идеалистической философии — это творчество переходного периода, появления которого можно ожидать при изменении организационной основы. Но как же быть с поколениями после этого перехода? Немецкие университеты, где впервые произошла эта революция, также первыми отреклись от идеализма и установили академическую рутину.
Тем не менее немецкие университеты продолжали порождать творчество, они даже испытывали новые интеллектуальные сдвиги: материалистический, позитивистский, логицистский, феноменологический, экзистенциалистский и другие. Мы привыкли видеть, как немецкая университетская система формировала новые направления со времен Фейербаха и вплоть до Карнапа и Хайдеггера. За этим впечатлением знакомого и обычного факта lt;постоянного творчества в немецкой философской традицииgt; скрывается теоретическая проблема.
Ранее в мировой истории мы видели, что академизация производит отнюдь не творчество, но стагнацию: склонность к методам механического зазубривания, схоластизацию, детальные и мелочные комментарии к старым текстам, скорее интеллектуальный консерватизм, чем инновации. Такая модель присутствует в экзаменационной системе и соответствующих подготовительных школах в Китае, у греко-римских городских учителей-лекторов, в исламских медресе и в школах поздних индуистских сект. В лучшем случае происходит творческий взрыв в первых поколениях; это наблюдалось и при основании древнегреческих школ во времена учеников Сократа, и вновь в период основания средневекового христианского университета перед схоластической стагнацией 1300-х гг. Как же тогда мы можем объяснить творческий всплеск в европейских университетах, продолжавшийся в течение четырех или пяти поколений вплоть до 1930-х гг., а возможно, и позже?
Одно отличие состоит в том, что творчество в современном университете зиждется на продолжающемся процессе дисциплинарной специализации. Китайские, греческие, исламские, индуистские и поздние средневековые христианские школы переживали стагнацию в ситуации схоластики: в каждом случае учебное содержание укладывалось в постоянный набор дисциплин. В противоположность этому модель европейского университета породила непрерывный поток новых

специализаций. Именно процесс разрыва и появляющиеся в его результате возможности новых сочетаний идей — вот что движет и питает творчество в рамках академической системы.
Здесь мы сталкиваемся со второй проблемой. Возможно, университет как целое выигрывает благодаря данному механизму; но не означает ли это, что из философии выжимается полностью все ее содержание вследствие роста самостоятельных специальностей? Именно на этих основаниях часто возвещалась смерть философии. Антигегельянцы 1840-х гг. объявляли философию провалившейся наукой, так же как логические позитивисты 1920-х гг. хотели превратить ее в раздел математики, а философы обыденного языка в 1950-х гг. собирались заменить наукой об употреблении языка. Тем не менее в мире дисциплин философия процветала. Она оказалась способна создавать новые метапозиции, взирая сверху на дисциплинарные споры и борьбу. В то же время сами дисциплины обеспечивали социальный механизм для творчества в области философии: миграцию индивидов из одной области в другую, часто между более тесными и более свободными нишами в рамках академического рынка труда.

Поскольку Германия пережила университетскую революцию двумя поколениями раньше других университетских систем, немецкая философия намного раньше испытала дисциплинарные разрывы и их последствия. Первая волна в 1820-х и до 1840-х гг. касалась прежде всего теологии; отсюда пошло расщепление на левых и правых гегельянцев, старо- и младогегельянцев, которые всколыхнули религиозную атмосферу, что привело к реформам в этой области, а затем и к политическому радикализму (см. рис. 13.1). Следом за этой волной набежала другая — битва между идеалистической Naturphilosophie и дифференцирующимися исследовательскими дисциплинами естествознания. Философы гегелевского поколения все еще вели курсы астрономии и математики; и хотя математический факультет давал независимую основу для некоторых исследователей, самостоятельный факультет естественных наук отделился от философского факультета никак не ранее 1860-х гг. В 1850-х гг., в разгар борьбы за эту независимость, среди лидеров новых лабораторных исследователей получил широкое распространение антиидеализм; наиболее крайние из публичных идеологов этого движения — Молешотт и Бюхнер — прокламировали редукционистский материализм как освобождение от «философской религии». Сюда же выплеснулись волны из нескольких других сфер борьбы: история versus философия — старейшая и наиболее престижная из социальных наук против гегелевского идеализма, претендовавшего на историю как на собственную вотчину, а также психология versus философия — первое крупное дисциплинарное разделение внутри традиционного поля самой философии.
С 1860-х гг. всеобъемлющим философским движением в Германии было неокантианство, поскольку именно оно разрешало пограничные споры вокруг теологии, естествознания, истории, психологии и по поводу тех тем, которым

alt="" />


: связь «учитель — ученик» = направление критики



i = персонаж, известный только благодаря знакомству с выдающимся философом | имя в рамке | = уже присутствует на данной схеме              \\/ = психолог
{ } = математик или ученый-естественник              () = нефилософ

еще предстояло появиться. Неокантианство превращало каждый дисциплинарный вопрос в возможность создания соответствующей философии. Нападки на философию превращались из смертельной опасности в индустрию роста.
Неокантианство отвергло идеализм с его онтологическими претензиями на то, чтобы быть религией разума, столь оскорбительными для старых охранительных теологов, оно также отвергло априорные научные теории, неприемлемые для эмпирических исследователей. «Назад к Канту!» стало лозунгом, выдвигавшимся после гибели идеалистических систем, именно потому, что Кант создавал рефлексивные орудия эпистемологии — средства исследования того, что предполагается в любом познавательном суждении. Неокантианцы взяли теперь в качестве предмета обсуждения задачу классифицирования различных областей знания с помощью исследования их концептуальных предпосылок.
Уже в 1850-х гг., на пике противоборства между идеализмом и материализмом, Лотце — исследователь в области медицины, перешедший на кафедру философии,— стал самым знаменитым немецким философом своего времени благодаря предложению привести в порядок дисциплинарные сферы. Отвергнув гегелевское верховенство понятий над эмпирическими открытиями, Лотце нашел собственно метафизическую территорию не в онтологии, но в различении между царством значимости (ценности) и сферой ценностно-нейтрального: задача философии состоит в придании смысла бессмысленному материальному миру. Другой принцип упорядочения границ был предложен Гельмгольцем — блестящим экспериментатором, основателем лабораторий и научным организатором с хорошими сетевыми связями в кругах уважаемых идеалистов. Гельмгольц декларировал, что философия и наука вполне гармонично соотносятся между собой, поскольку, как обнаружилось, кантовские априорные категории встроены в нервную систему человека. Тогда как Лотце увидел и присудил философии область значимостей (ценностей) в качестве ее собственной территории, другая стратегия заключалась в том, чтобы сделать такой областью эпистемологию. В 1862 г. Целлер распространил вскоре ставшее модным слово Erkenntnisstheorie (теория познания), поддерживая взгляд, согласно которому кантовские категории подтверждаются физиологией восприятия. Настоящий подъем неокантианского движения произошел в 1866 г., когда Ф. А. Ланге опубликовал свою книгу «Geschichte des Materialismus» («История материализма»), в которой заявлял, что идеализм и материализм близки друг другу, потому что оба являются метафизикой вещи в себе, запрещенной кантовской критикой [Willey, 1978; Kohnke, 1991].
Когда появилась психология как экспериментальная наука, философия вновь подтвердила свою метапозицию. Кант ясно показал, что его категории являются априорными по отношению ко всему опыту, но при отсутствии экспериментальной науки, исследующей сознание, легко было скатиться обратно к благовидной защите категорий, будто бы имеющих эмпирическое подтверждение. Эта граница между эпистемологией и психологией стал более четкой, когда в 1875 г. в

Лейпциге Вундт основал свою психологическую лабораторию. Вундт был ранее ассистентом Гельмгольца, однако дальнейшая карьера в физиологии блокировалась тем, что все места уже заняла старая когорта. Мигрируя в философию в поисках более широкого рынка труда, Вундт предложил превратить эту архаическую дисциплину в эмпирическую область психологии — научное исследование сознания [Ben-David and Collins, 1966]. В 1880-90-хгг. ученики Вундта вместе с параллельными цепочками, исходящими от учеников Лотце — Штумпфа и Г. Э. Мюллера, а также от Брентано, распространили подход экспериментальной психологии по всем германоязычным университетам; наиболее успешно распространению психологии способствовали иностранные студенты, которые перенесли этот метод и в Америку.
Неокантианские философы взяли противоположный курс. Сами по себе когнитивные конструкты не следует путать с психологическими операциями; последние существуют на эмпирическом уровне и являются предметом исследования эмпирическими методами, тогда как первые имеют смысл, структуру или обоснованность в своей собственной сфере. Герман Коген, основатель марбургской школы, воскресил кантовское различение трансцендентальных оснований и последующего эмпирического исследования. Когда в 1875 г. Коген отверг физиологическую интерпретацию идей Канта, он противостоял вторжению гельм- гольцевской медицинской науки в область философии. В тот же период, когда бывший ассистент Гельмгольца Вундт находился в самом разгаре работы над своим «захватническим» натурализмом, марбургская школа начала программу изучения конструктивной логики дисциплин — от математики до юриспруденции.
Философия не была сведена к психологическому исследованию, но сумела выжить на своей собственной территории. Ученик Целлера Дильтей разрабатывал «критику исторического разума». Отделение Дильтеем Geisteswissenschaften[434] от Naturwissenschaften[435] возвещало новые линии альянса, помещая историю и философию вместе с новыми науками о культуре и социальными науками на сторону духа, где исследование ведется методами герменевтического толкования, в противоположность наукам о мертвой материи и их методам причинности. Виндельбанд — лидер так называемой баденской школы неокантианства,— в свою очередь, отметил, что различение природы и духа не соответствует действительным процедурам существующих дисциплин, особенно новой психологии, применявшей к духу экспериментальные методы. Вместо этого Виндельбанд различал дисциплины на основании того аспекта, который они усматривают в изучаемой реальности: номотетический поиск общих принципов или идиогра- фическое описание единичностей (particularities). Протеже Виндельбанда Рик- керт со своей стороны предположил, что когда наш интерес имеет идиографиче-
ский характер, познание зависит не от самих объектов, но от их отнесенности к ценностям, направляющим процесс формирования понятий. Культура — это способ нашего видения мира как некой тотальной отнесенности к ценностям; природа — это способ нашего видения мира в отношении к законам.
На рубеже XIX-XX вв. почти все lt;мышлениеgt; в Германии было затронуто неокантианством. Зиммель (ученик Дильтея и Брентано, друживший с представителями баденской школы) ввел эту философию форм и оттенков герменевтического сопереживания (эмпатии) в социологию. Макс Вебер — еще один ученик Дильтея и друг Риккерта — в явном виде защищал неокантианские методы выкраивания территории для новой дисциплины примерно тогда же, когда он содействовал основанию Немецкой социологической ассоциации (1908 г.). Ученик Когена Кассирер отверг отделение естествознания от области, занятой гуманитарными дисциплинами; различение Виндельбандом идиографии и номотетики не выдерживает критики, говорил Кассирер, поскольку суждение всегда соединяет как всеобщность (универсальность), так и единичность. Кассирер как бы выдавал лицензию философам на широкое изучение символических форм, которое он сам проводил в своих исследованиях, простиравшихся от релятивистской физики до поиска универсального и вечного в истории философии и истории искусств.
В третьем направлений немецкой философии, располагавшемся между экспериментальной психологией и неокантианством, ведущую роль играл Брентано. Он также разработал свою стратегию нового возвышения философии над академическими дисциплинами. Философия, как он утверждал, может стать прогрессивно развивающейся наукой, поскольку ее предметом является изучение эмпирического сознания; у пср1хологии более твердые основания, чем у любой физической науки, поскольку она одна покоится на очевидности внутреннего восприятия. В этих пределах психология остается главенствующей дисциплиной, но сенсорные и ассоциативные законы, выявленные в лабораториях вундтовского толка или в британском эмпиризме, являются заблуждениями, поскольку в них упускается центральный'момент: сущность сознания заключается не в содержании, но в действиях, актах. Главной областью ментальных актов является «ин- тенциональное», с помощью которого разум как бы направляется на объект, придавая ему ментальное существование, невзирая на то, существует ли объект независимо от нас или в воображении; в противоположность неокантианству здесь утверждается, что разум всегда скорее сам дотягивается до объектов, чем пассивно воспринимает их сквозь сетку категорий. В конце века Брентано был самым влиятельным академическим лектором. В Вене в течение 1874-1895 гг. он учил Гуссерля, Мейнонга, Штумпфа, Шелера, Зиммеля, Твардовского — основателя польской школы логиков, а также Бубера и Фрейда. Психоанализ и феноменология были плодами творчества учеников Брентано; основатели геш- тальтпсихологии были учениками его учеников.

С наступлением XX в. позиция Брентано растворилась в новом спектре школ, а психология кристаллизовалась в отдельную дисциплину. Неокантианство также распалось, попав под критику как философски ориентированных физиков из Венского кружка, так и с позиций теологически ориентированной феноменологии Хайдеггера. Шла перегруппировка, смена альянсов. Неокантианство в целом было ближе к позитивизму на его ранних стадиях: оба они разделяли взгляд, согласно которому нет вещи в себе, а наука является формальной репрезентацией поверхностного феноменологического опыта. Вместо того чтобы подрывать другие дисциплины, неокантианство оказывало им поддержку в виде рационального обоснования. Придерживаясь иного направления, Дильтей и Риккерт сохраняли царство духовной культуры, что защищало также теологию от воинствующего редукционистского сциентизма и секуляризаторства. Тем не менее в типичной для интеллектуального изменения манере революция произошла в самых центральных частях сети lt;философскогоgt; истеблишмента. Венский кружок возник как восстание против неокантианства, но это был также мятеж внутри самого неокантианства. Сети извлекают различные истории из одного и того же идейного ландшафта: большинство лидеров поколения 1900-1935 гг. — Шлик, Карнап, но также Гуссерль, Шелер и Хайдеггер — вышли из распада неокантианства.
В отличие от этих движений в Германии, английская академическая жизнь в течение большей части столетия казалась архаической. В Англии академическая революция произошла только в 1860-70-хгг. До этого времени философия сохраняла форму, характерную для мирских (непрофессиональных) интеллектуалов Просвещения. В тот же период индустриализация и демократизация в Англии обеспечили философии ведущую роль при формировании публичных политических движений, а значит, и в создании социальных наук активистского типа. Результатом был совершенно отличный от Германии паттерн развития философии: вместо битв постидеализма вокруг новых академических дисциплин мы видим формирование утилитаристской экономической и политической мысли, а также движения не причастных к университетам естествоиспытателей, объединившихся под секуляристским знаменем эволюционизма. Произошедшая после 1870 г. академизация сопровождалась знакомым взлетом идеализма; это также привело к нескольким специфически британским сочетаниям и когда академические идеалисты улаживали дела с неакадемическими утилитаристами, и позже, когда более молодое поколение имело дело уже с самими идеалистами. До 1870 г. британские университеты оставались старомодными, но там получила хорошее развитие одна дисциплина — математика, хотя и она была довольно традиционалистского толка. Ее успехи также приводили к определенным последствиям в философии. Поскольку британские математики боролись за обновление своей области, они оказалась в самом центре того, что традиционному взгляду цредставлялось как парадоксы элементарных частей алгебры. Стала интенсивно
исследоваться еще одна граница, в результате чего возникла линия британских математиков-философов, ее полный расцвет пришелся на поколение Рассела и Уайтхеда.
Пограничные битвы часто весьма неприятны, поскольку влекут за собой вызовы устоявшимся структурам группового самосознания (идентичностям). Сдирание старой кожи болезненно, тем более тогда, когда кожу начинает сдирать какой-либо воинствующий пришелец. Мы никогда не можем принимать эти споры за чистую монету. Пограничные вопросы, послужившие стимулами для столь многих направлений в современной философии, могут появиться в отдельных дисциплинах, но философия толкует все это на свой лад. То, что начинается в одной идеологической тональности, часто заканчивается в совершенно иной к тому времени, когда контрдвижения и философская рефлексия уже сделали свою работу. 
<< | >>
Источник: РЭНДАЛЛ КОЛЛИНЗ. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. 2002

Еще по теме ПОСТРЕВОЛЮЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ: МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ГРАНИЦЫ КАК ФИЛОСОФСКИЕ ГОЛОВОЛОМКИ:

  1. Монотеизм как головоломка для философов
  2. ПРОБЛЕМОЦЕНТРИЗМ В ПОЗНАНИИ КАК ОСНОВАНИЕ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОЙ СТРУКТУРНОСТИ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ Фарида Саттарова
  3. ГНОСТИЦИЗМ КАК ПРОТОИДЕОЛОГИЯ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОГО МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОГО СИНТЕЗА Владимир Дунаев, Валентина Курганская
  4. Социологические ситуации исследования как ситуации выбора, основанного на здравом смысле
  5. Фрагмент головоломки
  6. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГРАНИЦ АДМИНИСТРАТИВНЫХ РАЙОНОВ И ГРАНИЦ СУБЪЕКТОВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
  7. Глава V Константин Копроним. Восточная граница-арабы. Западная граница-болгары
  8. Телесные практики Платок как инструмент установления границ между сообществами
  9. Глава IV Юго-восточная и южная границы империи. Персидские войны. Сферы влияния в Аравии. Египет и христианская миссия на границах Абиссинии
  10. РЫНОК— ЭТО ГРАНИЦА, И ГРАНИЦА ПОДВИЖНАЯ