<<
>>

Триумф эпистемологии

  Беркли и Юм составили два пика движения, посредством которого эмпири- цизм невольно содействовал обновлению абстрактной философии. Позиция Беркли обратила научный анализ против самого этого анализа, тем самым образуя область более высоко рефлексивной эпистемологической и метафизической аргументации.
Юм кристаллизовал в своих работах противоположную позицию приверженцев нового секуляризма и эмпирицизма, в которой тем не менее обнаружились собственные методологические проблемы, возвращающие в сферу абстрактной философии. Амбиции Юма имели весьма светский характер, что проявилось в его намерении использовать всепроникающий эмпирицизм для построения области гуманитарных наук, и он ожидал еще больших наград от занятия ими, чем от деятельности в области естествознания [Mossner, 1954; Passmore, 1980; Greig, 1932]. Книга I «Трактата о человеческой природе» (1739), содержащая судьбоносную для философии критику lt;понятийgt; причинности и тождественности «я», во многом является предварительной и лишь закладывает основы науки о человеческом рассудке, или понимании (understanding); отдача lt;от этого предварительного идейного вложенияgt; представлена в более поздних книгах, содержащих психологию человеческой мотивации, науку о морали (1739- 1740 гг.), за которыми должны были последовать наука об эстетическом вкусе и человеческих обществах. Две последние науки в полном объеме так и не появи
лись, но Юм действительно продолжил разрабатывать теорию экономики (1752) и писать «Историю Англии» (1754-1762), включавшую сущность его политических теорий и обеспечившую ему прижизненную славу.
Юм невольно вступает на философскую почву, формулируя в своем программном заявлении основание моральных наук. Он начинает с принципа эмпирицизма — «все наши идеи являются копиями наших впечатлений» [Трактат о человеческой природе, 76] — и дедуктивным образом выводит отсюда следствия. Юм доводит до чистоты эмпирицистскую тенденцию своих предшественников, не допуская никаких других источников логики или идей, кроме нашего опыта чувственных впечатлений. Он критикует все предшествующие метафизические позиции. Юм не допускает ни материальных субстанций за потоком явлений, ни какой-либо нематериальной субстанции; картезианский дуализм, монизм Спинозы, окказионализм Мальбранша, ньютонианское пространство, абстрактные идеи и первичные качества, отличные от вторичных,— все это рушится под напором юмовской критики. То же самое происходит с достоверностью математики, необходимостью причин, тождественностью «я», а неявным образом и с природой души, и с любым доказательством существования Божества. Основная положительная доктрина Юма— принцип ассоциации впечатлений, с помощью которого человеческий разум строит свои привычные идеи,— сама по себе является скорее философским аргументом, чем результатом эмпирических исследований. В своей программе Юм ставит гуманитарную науку выше естествознания; и действительно, первая становится основанием второго, поскольку «скрепляющим началом вселенной» («the cement of the universe») является скорее психологический закон ассоциации, чем внешне существующая причинность или ни на что не опирающаяся математика [Abstract, 32; см.: Passmore, 1980, р.
105].
Почему же кто-то вроде Юма должен был сделать этот шаг? Юм был частью некоего интеллектуального движения — шотландского Просвещения, развивавшегося от Адама Смита к Фергюсону, Миллару и Стюарту. Остальные шотландские авторы разделяли юмовскую программу построения гуманитарных наук и закладывали основы для таких дисциплин, как экономика, социология и археология. Большей частью шотландские авторы занимали ту или иную специализированную эмпирическую область и не располагали ни творческой активностью Юма в философских вопросах, ни характерным для него радикальным скептицизмом; обычно они не разделяли и весьма крайней позиции Юма относительно подчинения естественных наук моральным. Одним важным отличием является то, что Юм стал известен в самом начале движения, написав «Трактат» в 1734— 1737 гг., причем именно в ранних работах он формулировал свою философию и критику метафизики. У Юма обнаруживается первый проблеск нового открывающегося интеллектуального пространства — самостоятельных моральных наук; он стремился к их обоснованию и оправданию, а эта деятельность уже производится в области общей философской аргументации.

В интеллектуальной сети, представленной на рис. 11.1, Юм в начале своей жизни связан с деистами. Его родственник Генри Хоум (лорд Каме) разрабатывал принципы естественной религии, и Юм надеялся, что лорд Каме представит его Батлеру, только что опубликовавшему свою знаменитую книгу «Религия естественная и богооткровенная» (1736). Вдобавок к этому, Юм входит в сеть ученых — последователей Ньютона, у которых Юм учился в Эдинбургском университете; в этом отношении Юм занимает сходную сетевую позицию с Беркли, что служит объяснением имеющегося сходства в их доктринах. Творчество — это не просто ученичество. Юм в важных аспектах порывает с предшественниками; с помощью своего радикального эмпирицизма и скептицизма он подрывал деизм, критиковал ньютоновские понятия и сводил все естествознание к ветви науки о законах разума, которые были для Юма настоящими эквивалентами законам движения Ньютона. Молодой Юм, по-видимому, понимал, что на карту поставлена фундаментальная трансформация философии. Он уехал на три года учиться и сочинять в Ла Флеш — место, где в свое время учился Декарт; там Юм целенаправленно собирал информацию о картезианцах, Мальбранше, Спинозе и Бейле — короче говоря, обо всех значимых тогда философских позициях на континенте. Их Юм также критиковал, стремясь расчистить почву от всех философских соперников своего эмпирицизма[370].
Рассмотрим теперь динамику интеллектуального мира, лежащую в основе развертывания различных линий рассуждения в позиции Юма. Интеллектуалы шотландского Просвещения были сторонниками религиозной умеренности и все больше смещались к натурализму[371]. Религиозная ситуация того времени благо
приятствовала данной позиции. Шотландская политика была ареной разгоравшейся битвы между крайними фракциями: католическими лоялистами вкупе с королевскими легитимистами в горных областях, где сильными оставались феодальные отношения, и кальвинистами в торговых городах равнинных областей, получившими контроль над государственной церковью. Именно шотландская династия Стюартов пыталась вернуть католицизм в Англию и ускорила наступление Революции 1688 г.[372]; Шотландия была также главным центром'якобитских заговоров, направленных на возвращение трона Стюартам и вылившихся в мятежи 1708 и 1715-1716 гг. Бунты в Эдинбурге 1736-1737 гг. привели в 1745— гг. к попытке завоевания Англии. Якобизм привлекал неудовлетворенных условиями Союза lt;Шотландииgt; с Англией, образованного в 1707 г.: противников английской политики в сфере налогов и пошлин, а также лиц, отстраненных от церковных и государственных должностей, назначения на которые теперь делались в Лондоне. В этой ситуации официальная церковь Англии — Епископальная— была одним из обиженных аутсайдеров; в политическом компромиссе, на основе которого был сформирован Союз, данная церковь лишь терпелась в условиях официального упрочения Пресвитерианской церкви. Таким образом, шотландские сторонники Епископальной церкви также были подозрительны как яко- битские деятели или сочувствующие якобизму.
Фракция, которой принадлежали Юм, Каме, Адам Смит и другие интеллектуалы шотландского Просвещения, противостояла фанатизму всех указанных выше религиозных партий. Эти шотландские интеллектуалы наиболее тесно были связаны с английской политической властью. Они служили чиновниками в шотландском правительстве под началом Союза: дед Юма был Главным судьей; Каме входил в высшие придворные круги; Адам Смит располагал прекрасными связями в Лондоне; в 1740-е и вновь в 1760-ее гг. Юм занимал в Англии военные и дипломатические посты и завершил карьеру в качестве помощника государственного секретаря. У политической фракции, правящей в Шотландии, имелись структурные причины для принятия светского мировоззрения, поскольку ее противниками были все церковные фракции, включая и сторонников Епископальной церкви. Данная ситуация напоминает ситуацию Гоббса, продвигавшего воинствующий материализм в роялистских кругах в период мятежа, движимого религиозными мотивами; однако в Шотландии светская политика была более успешной; дело в том, что после Реставрации и восстановления Епископальной церкви Гоббс лишился своего влияния, тогда как в Шотландии правительство являлось по существу светским и сумело сохранить контроль над религиозными фракциями, каждая из которых представляла собой опасность как потенциальная подрывная сила.

Будучи еще одной иллюстрацией перехода от религиозной патовой ситуации к идеологии умеренности, шотландские интеллектуалы из правящих кругов становились деистами, склонными продвигаться еще дальше вплоть до секуляризма. Открытие социальных наук последовало за соответствующей реорганизацией средств интеллектуального производства. Проблемы теории ценностей традиционно входили в состав церковного учения; анализ социального мира ограничивался, как правило, религиозной легитимацией политической власти или же был лишен устойчивых сетей, поскольку не входил в область контролируемого церковью университетского образования. В Шотландии университеты стали яблоком раздора в политико-религиозной борьбе. В связи с усилением секуляризующегося правительства уже к 1740-м гг. корона lt;читай: государственное чиновничество, а не церковьgt; делала большую часть назначений на должности профессоров и преподавателей, по крайней мере в равнинных университетах Эдинбурга и Глазго. Центр тяжести сместился от традиционных теологических предметов к праву, истории и натуральной философии (естествознанию). Такие новаторы, как Смит и Фергюсон, превратили кафедры моральной философии в опорные пункты экономики, политической теории и социологии. К 1740-м гг. выпускники шотландских университетов все больше стремились не к церковным карьерам, а к продвижению по государственной службе [Wuthnow, 1989, р. 254-260]. В то время как университеты Англии и Франции, все еще находившиеся под церков- йым контролем, погибали, шотландские университеты процветали благодаря появлению новых карьерных путей и интеллектуальных возможностей, открывавшихся для преподавателей этих новых дисциплин. Между 1700 и 1770 гг. число студентов в университетах Эдинбурга и Глазго почти утроилось; в 1770 г. один лишь Эдинбургский университет с его 1 100 студентами был втрое больше Оксфорда и Кембриджа того периода, вместе взятых [Wuthnow, 1989, р. 252; Stone, 1974b, р. 91-92].
28
Юм первым увидел открывавшееся интеллектуальное пространство . Отстраненность Юма от религии вполне соответствовала линии университетской политики, но это был только один ингредиент его позиции. Юм устремился в новую область настолько решительно, насколько был способен, намереваясь добиться славы с помощью построения новых моральных наук. Скептицизм Юма явился побочным продуктом его эмпирицистского принципа, частью культурного капитала, который он мог теперь использовать без уступок основанным на религии понятиям; ниспровержение концепции причинности и lt;тождественно- стиgt; «я» оказалось непреднамеренным последствием, по-видимому, смущавшим самого Юма. Для него более ценными представлялись эмпирицистская логика,
правила индукции, принципы привычки и обычая, управляющие человеческим разумом; в своих поздних трудах, после того как было положено начало социальным наукам, Юм устранил критические крайности ранних работ. Скептицизм Юма не принадлежал ни одной из предшествующих традиций: ни античному пирронизму со стремлением к атараксии — спокойствию и воздержанию от суждений о чем-либо, ни, конечно же, фидеистскому разрушению рациональности, ни веротерпимому скептицизму Бейля, устанавливавшему равновесие между соперничавшими фанатическими движениями. Юм был эмпирицистом, когда объявлял, что никто никогда искренно не следует скептицизму и что разумение (reasoning) не столько «познавательно», сколько «чувственно» [Hume, 1739— 1740/1969, р. 179]. Юм был не скептиком, но своего рода «империалистом» от психологии.
Можно было бы ожидать, что с появлением эмпирицизма Юма эпоха философского творчества придет к концу. Современники Юма — энциклопедисты — изгоняли не только метафизику, но постановку любых вопросов, расцениваемых как бесполезные и нерешаемые. На место этих традиционных областей деятельности философов теперь пришли новые дисциплины с ограниченной эмпирической направленностью — естественные науки, история, политика, экономика, психология. Тем не менее пространство чистых проблем, составляющее философию, расширилось, а новая головоломка, заданная Юмом, привлекла внимание нескольких позднейших позиций. В провинциальных шотландских университетах, особенно в центрах пресвитерианского традиционализма, Абердин, Рид, Бетти и Кэмпбелл в качестве ответа предлагали свою философию здравого смысла, подтверждавшую как повседневный опыт, так и традиционные объекты религии. Работая с более богатой смесью ингредиентов из немецких сетей, Кант принял вызов Юма, как если бы основание естественных наук было подорвано и они нуждались в защите против скептического разрушения lt;идеиgt; причинности. Обновлению подверглась не только эпистемология, но и метафизика.
Пятью поколениями раньше возникновение наук быстрых открытий преобразовало интеллектуальное пространство. Декарт и его современники, пытаясь заменить философию новой наукой, тем не менее строили свои программные аргументы на почве философии. Сторонники секуляризации, надеясь положить конец религиозному раздору, изгоняли метафизику как остаток теологии, но при этом сами сплетали другую сеть абстрактных вопросов. Данный паттерн повторяется; вновь и вновь попытки уничтожить философию создают некий более высокий уровень, на котором происходит дальнейшее расширение сферы философии.
<< | >>
Источник: РЭНДАЛЛ КОЛЛИНЗ. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. 2002

Еще по теме Триумф эпистемологии:

  1. АНАЛИТИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ В ЭПИСТЕМОЛОГИИ
  2. Триумф IQ
  3. Эпистемология и метафизика
  4. Триумф капитализма
  5. Триумф науки
  6. Натурализация эпистемологии
  7. ТРИУМФ И КРАХ КАРОЛИНГОВ
  8. Эпистемология
  9. ЭПИСТЕМОЛОГИЯ
  10. ТРИУМФ КЛАССИЧЕСКОЙ НАУКИ (XIX в.)
  11. Последний триумф Григория Орлова
  12. Эпистемология и теория познания