<<
>>

Б.И. Козлов Политическое науковедение (к ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ)[19]


Ранее я уже имел возможность изложить свое понимание методологических проблем и роли науковедения в адаптации России к условиям постиндустриального мира [3—7]. В частности, я пытался показать, что переход мирового сообщества от экстенсивного природопользования и открытых (в смысле влияния на окружающую среду) технологий индустриальной эпохи к интенсивным замкнутым «высоким» (т.е.
наукоемким) технологиям представляет собой не очередной этап линейного развития техногенной цивилизации[20], а качественный сдвиг, смену исторических фаз цивилизационного процесса. Однако вытекающее отсюда существенное изменение социального статуса науки до сих пор недостаточно осмыслено властными структурами и самим научным сообществом и потому мало влияет на практическую научно-организационную деятельность в России. Это сдерживает целенаправленную реорганизацию институтов науки в нашей стране, что в свою очередь деформирует цели, методы и результаты преобразования не только российской науки, но и всей России как социокультурной и политической целостности.
В данной статье я хочу развить эти соображения и кратко остановиться на трех положениях. Во-первых, еще раз обратиться к проблеме изменения социального статуса науки в процессе бифуркационного перехода России в состояние устойчивого постиндустриального развития. Во-вторых, попытаться обосновать актуальность формирования новой, относительно самостоятельной области комплексных знаний о науке, которую за неимением лучшего варианта я рискнул
бы обозначить как политическое науковедение. И наконец, в-треть- их, обратить внимание на жизненную необходимость ускоренной самоорганизации научного сообщества и неизбежность политизации его деятельности.
Социальные условия и последствия превращения науки в непосредственную производительную силу общества
Ключевое значение для понимания сущности уже происходящих изменений в структуре общества и, соответственно, для адекватной оценки будущей социальной роли ученого и научных коллективов в условиях постиндустриального мира имеет известный тезис Маркса о превращении науки (Wissen, knowledge) в непосредственную производительную силу. По Марксу, наука как самостоятельный фактор процесса материального производства и как продукт всеобщего исторического процесса противостоит рабочей силе, поскольку непосредственно включается в капитал [9, с. 553—556; с. 39] и выступает как производительная сила капитала, а не труда рабочих [8, с. 79—80]. Действительно, развитие технологической функции науки[21] ведет к тому, что доля стоимости продукции, создаваемая рабочей силой, уменьшается по мере роста доли, создаваемой в результате применения научных знаний к процессу материального производства[22].
В пределе развитие науки как силы, непосредственно создающей богатства, ведет к вытеснению физического труда рабочих из производственного процесса и замене их интеллектуальным трудом и учеными[23]. Это понимал Маркс, показавший, что изменение производительных сил приводит в движение все общественные отношения. Понимали это и советские обществоведы. Однако ни сам Маркс, ни его последователи не дали внятного ответа на вопрос об исторических
судьбах и грядущем социальном статусе ученых и рабочих как субъектов двух типов производительных сил, удельная значимость (соотношение), а также экономическая и политическая роль которых в обществе изменяются тем скорее, чем быстрее развивается технологическая функция науки.
Находясь на позициях формационного подхода и трактовки рабочего класса как гегемона общественного развития «на все времена», невозможно обосновать адекватную современности концепцию науки, а значит, нельзя и определить ее статус как ведущей производительной силы, создающей основную часть стоимости продукции материального производства в постиндустриальном мире.
Сохраняя формационный и классовый подход как методологическую базу прогноза социально-экономического развития, советские экономисты, историки и науковеды не смогли «опознать» развертывающуюся научно-техническую революцию как завершение индустриальной эпохи и начало новой исторической фазы мирового цивилизационного процесса. Между тем наступление новой эпохи было обусловлено верно зафиксированным Марксом существенным изменением роли науки в материальном производстве, а следовательно, и изменением роли рабочего класса, ученых и научных коллективов в жизни общества. Обусловленный диктатом партийно-государствен- ного аппарата и политической цензурой провал советского обществоведения в теоретическом анализе развития науки во многом предопределил неправильную оценку самими политиками целей, средств и перспектив социально-экономического развития СССР во второй половине XX в.
Так начались не имевшие ясных методологических оснований попытки послесталинского руководства КПСС «исправить» реальный социализм, не вникая в теоретические дебри науковедения и не меняя сложившиеся в эпоху индустриализации и превращенные в догматы ориентиры и ценности общественного развития. Сущностью научно-технической революции были объявлены автоматизация технологических процессов и «сближение физического и умственного труда» благодаря развитию интеллектуального содержания труда рабочих. То, что это «интеллектуальное содержание» есть опредмечен- ное научное знание и что это означает необходимость коренного изменения отношения к науке со стороны руководства КПСС и государства, не было принято во внимание. На практике это вылилось в широкое использование внеэкономических способов так называемого внедрения средств механизации и автоматизации производства на предприятиях, где они не вписывались в морально устаревшие индустриальные технологии и в принципе не могли окупиться.

Старшим поколениям хорошо знаком пример такого рода «внедрения» — инициированная КПСС в 1960—1970-е годы кампания по автоматизации и роботизации промышленного производства, когда число автоматических линий и промышленных роботов на заводах определялось постановлениями партийных комитетов и контролировалось ими под угрозой лишения директоров партийных билетов (а следовательно, и работы). Сегодня достаточно хорошо известны тяжелые последствия лысенковгцины в биологических науках и сельском хозяйстве, но до сих пор точно не определен огромный ущерб экономике страны, нанесенный правительственной программой автоматизации управления, предполагавшей использование дорогостоящих и ненадежных электронных вычислительных машин (ЭВМ) и автоматизированных систем управления (АСУ) во всех звеньях и на всех уровнях народного хозяйства и даже политической системы, вплоть до общегосударственной АСУ.
В стране действовала трехконтурная система управления научными исследованиями. Институты науки, подчинявшиеся ведавшим народнохозяйственной деятельностью отраслевым министерствам, Президиуму АН СССР и Министерству высшего образования, были разделены глухими ведомственными перегородками и могли работать по общим программам, только если последние были утверждены (и экономически стимулировались) особыми совместными постановлениями ЦК КПСС и СМ СССР. Развитие новых направлений науки и техники на основе таких постановлений, если их удавалось «пробить», способствовало реализации отдельных особо важных для вооруженных сил проектов (таких, например, как создание ракетно-ядерного оружия, реактивной авиации, атомного подводного флота и т.п.), но входило в конфликт с действовавшей в стране жестко централизованной системой планирования и управления научно-техническим прогрессом. Все попытки усовершенствования этой системы сохраняли (и даже ужесточали) юридические нормы и подзаконные акты, определявшие крепостную зависимость ученых от парткомов, научной и хозяйственной бюрократии. Оплата интеллектуального труда не имела никаких экономических оснований, физические лица были лишены права на интеллектуальную собственность и соответствующую долю национального дохода, а постановка вопроса о свободе научного творчества и свободном развитии духовной культуры как необходимых условиях эффективной научной деятельности воспринималась как диссидентство и призыв к свержению политического строя.
Известно, что в ряде случаев (как правило, когда речь шла о развитии военно-технического потенциала страны) властным структурам

СССР приходилось идти на уступки. До сих пор еще мало изучена история создания в стране закрытых и полузакрытых «наукоградов», в которых создавались отличные от обычных для страны условия для научной и инженерно-технической деятельности, вплоть до применения методов дополнительного экономического стимулирования и некоторого ослабления политического надзора. Разумеется, нельзя также забывать, что тоталитарное государство в предельно сжатые сроки обеспечило решение исторической задачи индустриализации России. При этом была решена и задача создания адекватного научного потенциала. Но эти несомненные успехи научно-технического развития страны до 60-х годов XX в.[24] сыграли зловещую роль в эпоху развертывания в мире научно-технической революции: они создали иллюзию эффективности советского общественного строя. На самом деле в таких условиях можно было в течение какого-то времени сохранять созданный «под задачи индустриализации» репрессивный политический режим, но без его коренного изменения в принципе невозможно было обеспечить реальное ускорение научно-технического прогресса и осуществить плавный переход советского общества в постиндустриальную фазу развития[25].
Политическая элита СССР не считала существенной связь собственной научной политики с состоянием экономики и общества в целом, но как раз ее несостоятельность стала после достижения первоочередных целей индустриализации страны главной причиной нарастающего торможения развития науки и техники, лишившего исторической перспективы переживший свое время советский строй. Сегодня все отчетливее звучит вопрос: стало ли это уроком для современного политического руководства России?
<< | >>
Источник: А. Г. Аллахвердян, Н.Н. Семенова, А. В. Юревич. Науковедение и новые тенденции в развитии российской науки. 2005

Еще по теме Б.И. Козлов Политическое науковедение (к ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ)[19]:

  1. Проблема дисниплиниризаиии и специфика политического науковедения
  2. Целостное рассмотрение художественного произведения и проблема выборочного анализа Постановка проблемы
  3. Витгенштейн Л.. Философские работы. Часть II. Пер. с нем. / Вступ, статья М. С. Козловой. Перевод М. С. Козловой и Ю. А. Асеева. М.: Издательство «Гнозис»., 1994
  4. ПРОБЛЕМЫ РЕГИОНАЛЬНОЙ ЛЕСОРЕСУРСНОЙ ПОЛИТИКИ А. Ф. Козлов
  5. 4.2. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
  6. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
  7. 3. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
  8. LI. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
  9. Введение. Постановка проблемы
  10. ВВЕДЕНИЕ (ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ)
  11. ГЛАВА 3 Постановка проблемы
  12. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ И ОПРЕДЕЛЕНИЕ РЕЧЕВЫХ ЖАНРОВ
  13. Постановка проблемы. Цель исследования. Метод
  14. 13.1. Постановка проблемы познания в классической немецкой философии.
  15. В. Г. Хорос Постиндустриальный мир — ожидания и реальность (к постановке проблемы)
  16. ВВЕДЕНИЕ: ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ. ДИСКУССИИ О СПЕЦИФИКЕ ФИЛОСОФСКОГО МЫШЛЕНИЯ
  17. Постановка проблемы кризиса в психологии От понятия кризиса к пониманию психологии как мультипарадигмальной науки