<<
>>

«Отец Сергий» как антитрадиция


...Мотив адюльтера подвижника пришёл в европейскую книжность с Востока и прочно там обосновался. В начале XX века его пере- открыл Лев Толстой, создав своего «Отца Сергия» (повесть была опубликована после смерти писателя).
Литературоведы с самого начала обратили внимание на перелицовывание Толстым эпизодов житий преподобных Иакова Постника и Мартиниана, историй Скитского
патерика, поучений Пролога. Впоследствии круг гипотетических источников «Отца Сергия» был максимально раздвинут. Туда притянули даже Моисея Угрина из Киево-Печерского патерика и протопопа Аввакума Петрова. Литературовед Анна Гродецкая указала на отметки Л.Н. Толстого на полях истории искушения блудницей старца Философа и на житии Арсения Великого, где проскальзывает эпизод «соблазна женского».
Исследователи упускают одну деталь: Толстой не писал повесть
о              конкретном монахе, он создавал антижитие, принципиально заострённое против монашества как такового. Главным тезисом, который пытался оспорить писатель-философ, было традиционное представление о христианском посвящении, т.е. святости, как её понимало монашество, а вслед за ним вся Церковь. В истории князя Степана Касатского без труда обнаруживаются реалии Жития Макария. Создавая псевдожитийный текст, Л.Н. Толстой использовал разные приёмы агиографии, пытаясь собрать их в фокусе нужного для него образа. Житие Макария Римского появилось на заре монашеского аскетизма, поэтому искушение подвижника блудницей носит там характер матрицы. С ней-то и столкнулся гений Толстого, потерпев почётное поражение: Лев Николаевич так и не смог закончить «Отца Сергия».
Есть какая-то мрачная тайна в том, что два популярнейших проповедника христианских идей в России, о. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой, не захотели понять друг друга. Трудно судить, кто из них оказался более прав, ибо старый мир, которому они пытались дарить свою любовь, был обречён и рухнул вместе с началом великой войны.
Если внешне конфликт Толстого с Церковью выражался в критике её закосневшей структуры и догматизма, то внутренним камнем преткновения для Льва Николаевича служило православное старчество, над разгадкой которого он бился до конца жизни. Существование духовно сильной, по сути независимой от Синода, но не вступающей с ним в конфликт, к тому же монархически-верноподцанной, горизонтальной линии посвящения в Русской церкви раздражало порвавшего с православием учителя жизни.

Начиная с 1841 года Толстой не менее семи раз посещал Оптину пустынь, мистический центр «преемственности, ведущейся из Валахии, монахов, безропотно подчиняющихся избранному руководителю и учителю». В последний раз он остановился перед калиткой, ведущей в Оптинский скит незадолго до кончины 28 или 29 октября 1910 г. И не решился толкнуть её. Толстой не вошёл в Оптинский скит, а скитоначальник, архимандрит Варсонофий, приехавший к писателю, чтобы исповедовать его, не был допущен к одру умирающего.
Пересказывать рассказ об искушении Макария нет нужды. Лучше сопоставить подробности, носящие, как и всё в Житии, аллегорический характер, с текстом «Отца Сергия». «Дьявольский соблазн» в образе девицы начал преследовать отшельника по истечении 12-ти (в минеях — 2-х) лет, указано даже время суток — 7-й час.
Толстой тоже на каждом шагу отмеряет монашескую жизнь о. Сергия: в повести искушение с Маковкиной происходит на 14-й год после ухода из мира и на 5-й год затвора, а падение с купеческой дочкой на 22-й год ухода и на 13-й уединения. Если Макарий подвергается соблазну единожды, то у Толстого (как и в более поздних житиях) дважды: начальная победа лишь укрепляет гордыню Касатского. Её разрушение становится финальной целью провидения.
И в Житии и у писателя воспроизодятся те же стадии классической «мысленной брани», заканчивающейся победой страсти над иноком. Наваждение подбирается к Макарию через беспокойство, нарастающее вместе с количеством предметов женской одежды, найденных им возле пещеры. За «прилогами» (которые иноки успешно отразили, воюя с пигмеями), если пустить их в сердце, следуют «сочетание», «сложение», «пленение» и, собственно, «страсть». Эти этапы выделяет преподобный Нил Сорский, принадлежавший к той же школе «умного делания», что и оптинцы.
Контакт с наваждением делается всё более плотным до полной материализации. Сначала Макарий замечает разбросанные повсюду предметы женского туалета (прилог), затем поднимает их с земли и вносит в пещеру, забывая перекреститься на ночь (сочетание). Утром он встречает саму прекрасную обладательницу вещей, плачущую перед входом в «позлащенных ризах». Пожалев девицу, Макарий «приях ю
за руку» — чёткая веха 3-й стадии, сложения (ср. у преп. Нила: «Сложение же приклонение сластное души, к явльшемуся образу бывае- мое. Се же есть, егда кто представляемыя от врага образы приемля, и с ними глаголя мысленне»). Чтобы накормить несчастную, подвижник отступает от привычного рациона и добывает для неё латук («бре- док»). Ночуя с ней в одной келье, он по-настоящему пленяется: «Она же, встав, легла рядом и, сняв с меня пояс, ощупала руками всё моё тело. Я же лежал как мёртвый, не сознавая совершающегося зла».
Со времён архаических культов пояс интенсивно насыщался охранительной символикой, ибо воплощал честь и свободу. Каждый уважающий себя русский в Средние века не позволял себе пройтись распоясанным даже по избе. В аскетическом смысле отрешение пояса значило духовную расслабленность и порабощение помыслу. Пояс играл важную роль в иноческом облачении. Поступивший в монастырь становился послушником после того, как настоятель благословлял его носить подрясник с поясом и скуфью. «Поясы означают способность Небесных Сил охранять в себе плодотворные силы, и сосредоточенность их действия в одной цели, утверждённого навсегда в одинаковом состоянии, как в правильном круге», — писал св. Дионисий Арео- пагит. Лишение пояса было равносильно пленению (что, кстати, до сих пор не потеряло актуальности в армии)*.
И, наконец, — сцена падения. «Тогда же я решил согрешить с ней и, проснувшись, обнял, для того чтобы сотворить грех, и возлёг на неё. Но её вдруг подо мной не оказалось. Она исчезла с глаз моих. Я же, грешник, лёг на землю и, опомнившись, осознал стыд произошедшего».
Насмешка Сатаны в том, что Макарий поверил искусительнице, будто она, как и сам святой, — «тварь Божия», хотя «она была лишь искушением» и «обманом» (лестью), бесовским наваждением. Вся суетная ложь, которой хотел убежать Макарий, воплотилась в этом фантоме, представившемся Марией, соотечественницей («я из Рима») и ровней по происхождению («дочь богатого человека», вариант:

«государственного советника»). Сама причина, по которой та очутилась в пустыне, сходна с обстоятельствами жизни Макария: «Она же, горько плача, говорила: “Я, окаянная, понуждена была родителями на заключение брака. Не желая сего, я, втайне ото всех, сбежала от своего суженого и, блуждая по горам и пустыням, дошла досюда, не ведая, куда иду”». «В пустыни сей хощю и аз жити», — лопочет она Макарию, утирая слёзы.
Это уже не просто сходство, это почти идентичность. Недаром душа святого объята «трепетом». Римлянка Мария производит впечатление женской половины Макария Римлянина. Она кажется «анимой» его беспорочной души, если применить терминологию К.Г. Юнга. Это подделка той сущности, которую рыцари позже назовут «дамой сердца», не в смысле внимания к плотской женщине, а упорно взы- скуя второй половины себя.
Не всуе помянут и 12-летний срок: ведь именно столько времени ожидала пещера Макария. Пока тот странствовал, не дремал и дьявол: ложное alter ego созревало и готовилось к встрече с подвижником. Во минейном переводе Макарий не просто ложится на землю рядом с девицей (как в I), а входит с ней во «внутреннейшую пещеру» после молитвы, дабы безмолвствовать. Он впускает её во святая святых своего сердца и, поверив в подлинность Марии, желает совокупиться с ней[39]. Но в том-то и дело, что Макарий настоящий: он уже физически не способен принять иллюзию человеческого существа, лживую личину, подсунутую дьяволом.
Л.Н. Толстой тонко улавливает прототип, но его волнует не передача традиции, а её приспособление для трансляции собственных взглядов. Так, князь Касатский порывает с невестой, руководствуясь «естественным» порывом, как и Макарий, хотевший сохранить целомудрие, но к этому чисто психологическому мотиву писателю важно прибавить антицаристский пафос (невеста Касатского — бывшая любовница Николая I). Келья отца Сергия — «пещера, выкопанная в горе». Маковкина приезжает к Сергию, когда тому «за сорок», а св.

Макария соблазн постигает на 48-м (по др. спискам — на 40-м) году жизни. Как и наваждение пустынника, Маковкина всю дорогу кутается, но не в позлащённые ризы, а в белую собачью шубу. Когда её глаза впервые встречаются с глазами о. Сергия, происходит эффект «узнавания» друг друга, присутствующий в Житии Макария. «Я не дьявол, я просто грешная женщина, заблудилась — не в переносном, а в прямом смысле, измерзла и прошу приюта... Это бесчеловечно», — лжёт и притворно плачет Маковкина (ср.: «я тварь Божия» и т.п. в Житии).
В сценах соблазна Толстой мастерски даёт ощутить приближение инферно. Сергий вначале слышит колокольчики, стук, голос Маков- киной («ему хотелось слышать»), затем видит её сквозь стекло, вступает в беседу, толкает через дверь, видит непосредственно, обоняет запах духов. Те же 5 стадий невидимой брани, переложенные на язык сенсорики: слух, зрение, речь, осязание, обоняние. Возникает и само имя Марии, но не когда Сергий торжествует победу, а при его «побеждении». Купеческая дочь «взяла его руку и прижала её к своей груди [...] Она взяла руку и поцеловала её, а потом одной рукой обвила его за пояс и прижимала к себе». Толстому важно подчеркнуть, что на сей раз о. Сергия, доведённого до ручки ложной верой, не смущает прелюбодеяние с бесноватой: «Марья. Ты дьявол», — констатирует он. «Ну, авось ничего», — отвечает та, а Сергию уже море по колено.
Житие Макария порождало монашескую традицию, повесть Льва Толстого была задумана, чтобы похоронить её. Но вот что поучительно. Храбро нападая на православную ментальность, Лев Николаевич сражался с собственными психологическими установками (мы имеем в виду Толстого-писателя). Он, по-видимому, так и не сумел освободиться от женофобии, свойственной восточнохристианскому монашеству и проистекающей из онтологического принижения женщины. Кроме того, писатель задался целью продемонстрировать ложность духовного авторитета, его бессилие перед лицом нового времени. «Горе их, что они живут чужим трудом. Это святые, воспитанные рабством», — критикует он оптинцев 28 февраля 1890 года, размышляя над повестью. В лице о. Сергия он попытался нарисовать
портрет православного старца. Старцы — продукт человеческого общества, хочет доказать писатель.
В книге покаявшегося спирита В.П. Быкова приведена любопытная история, которая проливает новый свет на историю создания «Отца Сергия»: «Как-то во время общесемейной беседы у J1.H. Толстого коснулись разговора о старцах. Г. заявила, что она не боится никаких старцев и уверена, что она приведёт в весёлое настроение самого “елейного” старца... Вся компания, бывшая у Толстого, решила отправиться в Оптину к старцу Иосифу и стала просить Л.Н. поехать вместе с ними. Сам Толстой не особенно доброжелательно отнёсся к этой затее, но тем не менее согласился, и все поехали. Был хороший, очень ясный день. Когда прибыли в Оптину, народу у старца было видимо и невидимо. Компания расположилась шумным бивуаком у стен скита и терпеливо дожидалась, когда очередь приёма старцем дойдёт до Г. Продолжительное ожидание сглаживала необычайная игривость девицы, которая должна была идти к старцу, и, несмотря на уговоры Л.Н., которому всё это очень не нравилось, твёрдо решила развеселить и старца. Наконец, девица скрылась в келье. Прошёл час. Девица не выходит от старца. Другой — её тоже нет. Третий — компания присмирела. Л.Н., страшно недовольный, уехал один. И спустя только 4 с половиной часа г-жа Г. вышла от старца Иосифа с опухшими от слёз глазами. И, к удивлению всех, заявила, что она с ними не вернётся, а поедет в Шамордино, где она и осталась навсегда в качестве монахини».
Тол стоведы предпочитают не упоминать об этом эпизоде. Возможно, он им просто неведом. Возможно, слишком напоминает жития святых Иакова и Мартиниана, где некие мужи подговаривают блудницу прельстить подвижника. Этот случай стал известен Быкову после посещения Оптиной, которую воспевает его книга. В душеспасительных целях оптинцы вполне могли соединить сюжет «Отца Сергия» с неравнодушием писателя к своей обители. В таком случае перед нами — ответ традиции личности, дерзнувшей манипулировать ею. Ответ, не лишённый иронии, воссоздающий даже характерную для Толстого психологическую атмосферу.
Нельзя недооценивать честность художника — Лев Николаевич не описывал плодов аскетического подвига, потому что не видел их и не

понимал. То, что Толстой обычно преподносит как проявление Бога в человеке (не только в «Отце Сергие», но особенно в «Воскресении»), не выходит за рамки чисто человеческих настроений и чувствований и весьма далеко от тех действительно сверхчеловеческих способностей, которыми наделяется подвижник на высших ступенях духовной лествицы. Толстой путает душевные качества «чистоты, смирения и любви», которые должны быть естественно присущи христианину, со сверхъестественными дарованиями, получаемыми для определённой свыше миссии (чудотворения, пророчества, различения духов и т.п.). Старцем в православии мог считаться только носитель этих особых даров, получение которых, разумеется, зависело от положительных душевных качеств, но не столько от них, сколько от воли Божией. Толстой же пытается свести харизматическое служение к явлениям массового и персонального психизма («он делал всё больше и больше для людей, а не для Бога»). Если бы строгий апологет Традиции Рене Генон познакомился с содержанием «Отца Сергия», он немедля предъявил бы Толстому обвинение в подлоге «сверхсознания» — «подсознанием», и «надчеловеческого» — «подчеловеческим».
Угадав ряд психологических мотивов Жития Макария Римского, Лев Николаевич не смог продвинуться дальше, ибо, по свидетельству православного мистика М.В. Лодыженского, впервые познакомился с «Добротолюбием» только на пороге смерти, летом 1910 года. Когда Лодыженский прочёл ему отрывок о символике круга, радиусов и центра из Аввы Дорофея (VII в.), входящий в «Филокалию», Толстой «пришёл в восторг, побежал в другую комнату и принёс письмо, в котором был нарисован треугольник. Оказалось, что он самостоятельно почти схватил мысль Аввы Дорофея. [...] А через несколько дней Л.Н. приехал за 40 вёрст к М.В. Лодыженскому, живущему под Тулой, и читал у него разные места “Добротолюбия”, очень сожалея, что раньше не знал этих книг».
В Житии после падения Макария его приёмные чада, скимны, покидают подвижника: «А львята разгневались и, взирая на мой грех, кивали головами. Я звал их, но они не шли ко мне». Благодатные способности исчезли, скимны не приемлют корма из руки грешника. Их 10-дневное отсутствие толкает подвижника покинуть келью, но
архангел Рафаил снова вразумляет его: Макарий не вправе «бежать от лица грех своих» — он должен расплачиваться по счетам. Сергий у Л.Н. Толстого, наоборот, постоянно бежит от внутренней борьбы: из монастыря в затвор, из затвора к подруге детства Пашеньке[40], от Пашеньки — бродяжить, из бродяг — в Сибирь. Принятие ответственности за свои поступки подменяется броуновскими метаниями. Чтобы оправдать их, Толстой вкладывает в уста ангелу повеление о. Сергию уйти из затвора.
Нельзя не обратить внимания на переплетение коллизий повести с биографией самого писателя, для которого побег из дома превратился постепенно в idee fixe[41]. «Так и напишите: хотя он и Лев, но не мог разорвать кольца той цепи, которою сковал его Сатана», — скажет о. Варсонофий постфактум.
Искупление у Л.Н. Толстого по сравнению с другими эпизодами выглядит совершенно размыто, ибо здесь окончательно рвётся нить, связующая писателя с традицией. Неубедительность финала и надежда найти для него верные краски послужили, видимо, причиной, по которой Лев Николаевич так и не закончил работу над произведением. В Житии, однако, именно искупление греха становится триумфом внутреннего делания Макария. 
<< | >>
Источник: Багдасаров Р.В.. Мистика русского православия. 2011 {original}

Еще по теме «Отец Сергий» как антитрадиция:

  1. Священномученик Сергий (Смирнов)
  2. Преподобные Сергий и Герман Валаамские
  3. Преподобный Сергий Радонежский
  4. Митрополит Сергий: был ли шанс?
  5. "Брат", "Отец", "Владыка"
  6. ГЕРОДОТ —ОТЕЦ ГЕОГРАФИИ И ЭТНОГРАФИИ
  7. 8 октября 1629 г. 584 Преподобный отец,
  8. 2 Д. Св, Правед&шй отец Иоанн Кронштадтский и Рхшжа-католичееклй'паюпазм13
  9. Кто из родителей на тебя более повлиял: отец или мать?
  10. Почему вочеловечился Сын Божий, а не Отец и не Дух и в чем Он преуспел, вочеловечив- шись?
  11. Как Вы относитесь к русским? Любите Вы Россию? Как Вам видится ее будущее?
  12. Необычные состояния сознания как метод изучения восприятия и как терапия
  13. Новое Бытие во Иисусе как во Христе как победа над отчуждением
  14. Амбивалентности исторического самотрансцендирования: «третья стадия» как данное и как ожидаемое
  15. КАК ЖИВУТ ДУШИ умерших, КАК Будем жить И МЫ ПО СМЄрТИ