<<
>>

2

Дело не совсем обычное. Но и Вы тоже не обычны... Есть такой физик — Сергей Горчаков. Приходилось слышать?
О Горчакове я, конечно, слышала. Одно время он был самым молодым доктором наук. Говорили, что он очень талантлив.
Полтора месяца назад,— продолжал К,— я подписал приказ о назначении Горчакова директором ИФП в Ингор. Новый Институт физических проблем, первоклассный научный центр. Горчаков отказался. Заявил, что намерен вообще бросить физику. Навсегда! Понимаете? Такая дурацкая история... Сережка у меня учился. Прирожденный физик. И вдруг это нелепое решение. Твердит одно и то же: надоела физика, стала неинтересной, не хочу... Я с ним не раз говорил. Да и не один я. Прорабатывали его всяко. Понимаете, нет никаких, абсолютно никаких причин, это и обескураживает.
Привет, подумала я, вот тебе и бумага. Придется спасать рас- стригу-физика. Возвращать его на праведный путь. Понятно, зачем К. позвал меня.
Я сказала: Не умею спасать заблудших физиков. Был уже такой случай— спасала Борьку-физика, стыдно теперь вспомнить...
С Борькой действительно получилась глупая история. Физиком его прозвали в школе: он кончил десятилетку на год позже меня. Способный парень, однако в МГУ он не попал. Получил тройку за сочинение. В Москве Борька оставаться не мог, а возвращаться домой, в Таганрог, не хотел. Тут я взялась его спасать. Как же, земляк, в одной школе учились... Отыскала в библиотеке подшивку ингорской многотиражки (Ингор тогда еще был поселком), стала смотреть объявления — какие специальности там нужны. Лаборанты, строители, водолазы... Черт меня дернул остановиться на заведующем фотоателье. Мне казалось, что это гениальная идея. Борька отлично снимал: один его снимок был даже в «Огоньке». Почти специальность. И заработок будет приличный — это тоже важно: мать у Борьки часто болела, сестренки еще ходили в школу.
Гениальная идея! Как же! Борька, недослушав, стал скулить: «Психа ты, Кира... Там молодые ребята, которые в десять раз лучше меня щелкают своими шикарными камерами. Институтский
городок, пойми! Интеллектуалы. Кто пойдет сниматься в мое казенное заведение?!» Я разозлилась: обидно, когда не понимают гениальных идей. «Ты поедешь в Ингор, несчастный троечник,— сказала я,— и станешь заведующим ателье. Ты найдешь парня, который умеет малевать, и он сделает тебе картину с дыркой, в которую вставляют лицо. Чтобы на снимке получался страшно красивый кавказский всадник на страшно красивом коне. И чтобы на всаднике была страшно красивая черная черкеска с белыми газырями и со страшно изогнутым кинжалом. Эту живопись ты выставишь на самом видном месте. Прямо на улице. Молодые ребята, кроме шикарных камер, надеюсь, имеют некоторое чувство юмора. Ты будешь выполнять план на триста процентов. Или даже на шестьсот. Если, конечно, проявишь капельку сообразительности и догадаешься обновлять картины. С учетом научной специфики. Вместо страшно красивого коня может быть страшно красивый синхрофазотрон. Важен юмор, ясно? И ты станешь своим человеком в Ингоре. У тебя будут сниматься доктора и члены- корреспонденты. Ты сможешь помогать своей маме. А следующим летом сдашь экзамены: в Ингоре филиалы трех вузов. Вот тебе книга А. Н.
Лука «О чувстве юмора и остроумии» плюс пятнадцать рублей на билет без плацкарты...
Я рассказывала эту грустную историю, а К. безжалостно веселился и повторял: «Так это Ваша работа...». Он даже всхлипывал от смеха. В дверь заглянула секретарша, укоризненно посмотрела на меня. Вы не обижайтесь, Кира Владимировна,— сказал /С, вытирая платком глаза.— Я у этого пройдохи тоже снимался, грешен... Подождите, а экзамены он сдал? Ничего он не сдавал. Он только получал и приобретал. Теперь у него «Волга»... и много всего, не перечислишь. Идея сработала безотказно. Борькины картины с дыркой стали достопримечательностью Ингора. Быть в Ингоре — и не сняться у Борьки... Знаю. Я туда Свенсона водил. И канадцев. Юмор, как же. Материалы Борьке приносят бесплатно, картины с дырками рисуют на общественных началах, проявляют и печатают ребята из физматшколы. Три года такой деятельности. А Вы снова говорите об Ингоре, о заблудшем физике... Не думал, что у этого юмора коммерческая подоплека. Сегодня же позвоню в Ингор. Не надо. Это моя работа, я сама ее исправлю. Хорошо, Кира Владимировна. Но Горчаков — другой случай. Коммерцией он заниматься не будет. Он — физик, натуральный физик. Поверьте, есть смысл его спасать. Да, конечно,— без всякого энтузиазма сказала я.— Нужна еще одна гениальная идея...

Вообще-то я чуть-чуть хитрила. С того момента, как К. рассказал о Горчакове, я знала, что буду решать эту задачу. Собственно, я уже ее решала. Мы говорили о Борьке, о Горчакове, но я быстренько ворошила задачу: мне нужно было найти исходную точку анализа. Вы как-то прохладно к этому относитесь,— сказал К.— Напрасно. Ведь перед Вами почти детективная ситуация. И Вы — в роли Шерлока Холмса. Разве это не воодушевляет? Нисколько... Не верится... Вы что же, не любите Конан-Дойля? Я не люблю, когда человек охотится за человеком. Шерлок Холмс охотился за преступниками. За людьми, совершившими преступления. Гм... В конце концов, у Конан-Дойля все это условно — сыщик, преступник. Как белые и черные в шахматах. Интересна интеллектуальная сторона приключений.
Настоящие интеллектуальные приключения бывают совсем в другой области, подумала я. Но спорить не стала, это отвлекает. Я сказала: Горчакова могли сломать неудачи. Ни в коем случае,— возразил К.— Дела у него шли превосходно. Можете мне поверить. Сережа работал над математической моделью Солнца. Не пугайтесь, пожалуйста. Понять принцип совсем нетрудно. Вычислительный центр в Ингоре запрограммировал на своих машинах все известные данные о Солнце. Получилась система уравнений, связывающих различные параметры — температуру, давление и так далее. После этого в уравнения стали подставлять конкретные значения этих параметров. Метод Монте- Карло: величины поступают в случайном порядке, а затем производится оценка полученных вариантов. Группа Горчакова рассмотрела миллионы таких вариантов. Достаточно изменить значение одного параметра, как меняется вся картина. Допустим, Вы приняли, что температура на такой-то глубине равна семи тысячам градусов. Получается одна модель. Если принять температуру равной десяти тысячам градусов,— совершенно другая модель. А критерий — наблюдения. Мы более или менее хорошо знаем внешнюю поверхность Солнца. Если полученная модель верна в этой части, то весьма вероятно, что она правильно описывает и структуру недоступных наблюдателю солнечных глубин. В этом смысл работы. И Горчаков отлично с ней справился. Удалось отобрать четыре модели, которые не противоречат наблюдаемым данным. Скажу по секрету — работа получит премию академии. Так что никаких неудач.
Могли быть личные неудачи.
К. досадливо поморщился. Нет, это исключается. Горчаков молод, здоров. Да Вы его увидите. Красивый парень, мастер спорта. Открытия иногда не так применяются. Сциллард, например, оставил физику... Если бы Горчаков не хотел работать из-за этого, он бы сказал. Он всегда говорит то, что думает. Тогда почему не допустить самое простое? Горчаков действительно разочаровался в физике — вот и все.
К. сердито посмотрел на меня. Так маршал должен смотреть на провинившегося солдата. Нет, я правильно разрисовала кар* тинку в школьном учебнике. Попробуйте объяснить маршалу, что командир батареи в один прекрасный день взял и бросил наскучившие ему пушки. Хорошо. В физике нельзя разочароваться. Забудем про самоубийство Эренфеста, забудем трагические сомнения Лоренца, забудем, как Эйнштейн... Глупости! — перебил меня /(.— В каждом из этих случаев были свои причины. И ничего общего с разочарованием в физике они не имели, запомните это. Физик — трудная профессия. Человек может разочароваться в своей работе, может устать, утратить веру в свои силы. Это всегда возможно. Но у Горчакова что-то другое. И вот я Вас спрашиваю — что? Вы спрашиваете меня? Конечно! — сказал К. Он все еще сердился.— Вы же психолог. Притом единственный психолог, который умеет формировать творческое мышление. Не возражайте! Рассуждать о творчестве могут многие, я знаю. Не только психологи — все мы любим порассуждать о творчестве, о вдохновении, интуиции и тому подобном. А работать с этим самым творчеством никто не умеет. Кроме Вас. Поговорите с Горчаковым. Я хочу знать Ваше мнение. А если Горчаков не пожелает со мной говорить? Пожелает. Я ему позвоню. Если не возражаете, прямо сейчас. Лучше не откладывать: он собирается уезжать. Куда? Видите ли, Сергей Александрович намерен стать... э... мореплавателем. Такому физику нетрудно переквалифицироваться на штурмана. Но требуется практика, нужно пройти сколько-то там тысяч километров. По сей причине Горчаков готовится начать свою морскую карьеру матросом.
/С. порылся в ящиках стола, отыскал сигареты и коробку с конфетами. Я отказалась. Ну? — удивился он.— Что же Вы предпочитаете? Фруктовое мороженое.
Ладно, буду знать..
Он достал из кармана трубку и виновато улыбнулся: Не разрешают курить. Привык держать в руках... Скажите, Кира Владимировна, как Вы придумали эту штуку с фотографией? Очень просто. Она была у нас в Таганроге. Только без юмора. Нашелся странствующий фотограф, устроился возле пляжа. А потом появился фельетон в газете. Вот такой...— Я показала, какой он был большой, этот фельетон.— «Мещанин на коне». Там было столько пафоса, столько грома и молний... Можно было подумать, что искореним мы эту фотографию — и наступит полное благополучие не только у нас в городе, но и на всей планете... Мещане сейчас ужасно любят вот так бороться с мещанством. Наговорят трескучих фраз — и довольны. Естественно, я пошла сниматься на коне. Понимаете, какая обида: вырез для лица оказался слишком велик. Фотограф из-за этого расстроился. Он приехал с Северного Кавказа, там привыкли к таким картинам. Пальцы у него были желтые от проявителя: он всю жизнь снимал людей. Я его расспрашивала, пока он собирал свое нехитрое хозяйство, потом помогла донести вещи до вокзала. Ясно,— сказал К.— Вот что, Кира Владимировна, у меня предложение: идите работать ко мне в институт. Главным психологом. Учредим такую должность.— Он рассмеялся.— Положим начало новой традиции... Вы молоды и сумеете органично войти в физику. Нужен синтез Ваших знаний с физическим мышлением. В сорок или пятьдесят лет такой синтез уже невозможен — упущено время. Надо вырасти в атмосфере физики — вот в чем секрет. Кстати, работая с Сарычевой, Вы шли как раз по этому пути. Так почему бы не продолжить?
Это было слишком неожиданно (и соблазнительно, если говорить откровенно)—я растерялась. К счастью, в этот момент зазвонил телефон. /С. отвлекся. Насколько я поняла, разговор шел о каком-то хоздоговоре. Замечательная мысль,— насмешливо говорил /С.— Савельев сделает работу за Шифрина, а Шифрин сделает работу за Савельева, и оба будут считать это дополнительным трудом, за который полагается дополнительная оплата... Нет уж, пусть каждый делает свое дело. Без этих фокусов. Передайте Савельеву, пусть занимается физикой, он был способным парнем, я помню его по семинару.
К. положил трубку и неприязненно отодвинул телефон. Деньги,— вздохнул он.— Интересно, как Вы к ним относитесь? Мне их всегда не хватает,— призналась я.
К. усмехнулся.
Мне тоже. И много Вам сейчас не хватает? Миллиона три. У меня есть разные идеи, которые требуют... Ясно. Вам надо идти в мой институт главным психологом. Включим Ваши идеи в план.
Следовало мягко славировать, но я прямо сказала, что физика меня не очень привлекает, поскольку существует другая — более важная — область. Конечно, К. сразу вцепился: что это за область и почему она более важная?.. Никак не научусь дипломатической амортизации, а ведь это так просто!
Пришлось объяснять. Я впервые говорила о своей Главной Идее. Получилось не слишком убедительно, я сама это чувствовала. Утопия,— объявил К., не дослушав,— чистая утопия этот Ваш Человек, Который Умеет Все. Прогресс немыслим без разделения труда, без специализации. Во всяком случае, в ближайшие двести-триста лет. Начинать надо сегодня. Иначе и через двести-триста лет сохранится узкая специализация. Со всеми последствиями.
Тут я сообразила, что должна хотя бы поблагодарить К. за предложение. Это тоже вышло не очень гладко.
К. поглядывал на меня, хитро прищурив глаза. Никак не мог понять, почему с Вами трудно разговаривать,— сказал он.— Теперь понял. У моих мальчишек — как бы это сформулировать? — коммуникабельные лица. Когда я читаю лекцию или мы что-то обсуждаем, физиономии отражают каждое движение мысли. Обратная связь: я вижу, что и как они думают. А Вы все время улыбаетесь. Это очень мило, но я не знаю, когда Вы говорите серьезно, а когда шутите. Да что там — нет даже уверенности, что Вы меня слушаете.
Я стала доказывать, что слушаю самым внимательным образом, но К. махнул рукой. Ладно, вернемся к Горчакову, Вам надо подготовиться к разговору. Задавайте вопросы. Я хорошо знаю Сергея Александровича: у Вас будет первоначальная информация.
Прекрасно звучит, подумала я, в современном стиле: будет информация. Только зачем она мне? У меня нет ни одного вопроса о Горчакове. Скажите, пожалуйста,— спросила я,— у Вас никогда не появляется желание... ну... бросить физику ко всем чертям, а? У меня? — грозно произнес К.
Я мило улыбнулась.
<< | >>
Источник: А. Б. Селюцкий. Дерзкие формулы творчества. 1988

Еще по теме 2:

  1. ТЕМА 11 Империя на Востоке: Арабский халифат
  2. Рассказ о походе Хулагу-хана на Багдад, обращении гонцов между ним и халифом и исходе тех обстоятельств
  3. ТЕМА 10 Византия и Балканы в VШ-Xвв.
  4. СИМЕОН (Симеон Великий) (864? — 27 мая 927)
  5. ИКОНОБОРЧЕСТВО
  6. Иконоборство
  7. ТЕМА 9 Византия в VIII-X вв.
  8. СЕРЕДИНА IX в.
  9. КЛЮНИЙСКАЯ РЕФОРМА
  10. КЛЮНИЙСКИЙ ОРДЕН
  11. КАПЕТИНГИ (Capetiens)