Биографический сюжет № 103. В.А. Бачинин

Владислав Аркадьевич Бачинин, родившийся в 1949 г., относится к старшему слою четвертого поколения, траекторию своей жизни он описал следующим образом: «Всё, что было в моей жизни до 2001 года, можно сравнить с хорошо загрунтованным холстом с едва намеченным рисунком.
Внешне это вполне вписывается в шекспировскую схему “Вся жизнь - театр. Все люди в нем актеры, и каждый не одну играет роль.” Классик, как известно, перечисляет семь ключевых социальных ролей, которые удается сыграть человеку от рождения до смерти. У меня их было чуть больше: я был школьником и студентом, солдатом и офицером, мужем и отцом, кандидатом философии и доктором социологии, ассистентом и профессором, подполковником милиции и пастором протестантской церкви и т. д.» [5, С. 128].

О своем детстве и родительской семье он сказал предельно кратко:

Что же касается моей генеалогии, то она вполне обычна: единственный сын простых родителей. Отец работал на Уралмашзаводе. Начиналась семейная жизнь родителей в том самом классическом советском бараке, который описал корифей нашей андеграундной поэзии Игорь Холин [5, С. 124]:

<...>

Пили. Ели. Курили.

Пели. Плясали. Орали.

Сорокин лез целоваться к Оле.

Сахаров уснул на стуле.

Сидорова облевали

Отец Бачинина был большим книголюбом, подписывался на все выходившие в 1960-е годы собрания сочинений, так в доме образовалась большая библиотека. Благодаря этому юноша хорошо учился в школе и, демобилизовавшись после службы в армии в июне, в августе поступил в ЛГУ, сдав вступительные экзамены на все пятерки.

Еще в юности Бачинин полюбил Достоевского, его первая курсовая работа на третьем курсе называлась «Гегель и Достоевский: к проблеме “разорванного сознания”». Когда он показал ее крупнейшему специалисту по творчеству Достоевского Г.М. Фридлендеру, он тут же принял ее в академический сборник. Затем были диплом «Достоевский и Сартр», десятки статей и две монографии о творчестве Достоевского.

Бачинин вспоминает, что в студенческие годы он не мог достать Библию, хотя, замечает, особого желания не было, а окружавшие его учителя зарождению такого желания никак не способствовали. В этих условиях огромное влияние на него оказал Достоевский, большее, чем все философы Запада и Востока, прошлого и настоящего вместе взятые; их он воспринимал только умом, а Достоевского еще и сердцем. По мнению Бачинина, более антисоветского писателя в русской литературе не было, он делал что-то невероятное с его душой. Бачинин пишет: «Внешне я оставался как бы “советским человеком”, комсомольцем в университете, затем членом КПСС на работе в вузе, а внутри что-то происходило. Помню, например, с каким трудом я изучал и сдавал историю КПСС и политэкономию социализма. Учеба давалась легко, с третьего курса вообще в зачетке пошли одни пятерки. А эти два предмета переваривал со страшным трудом. Сейчас догадываюсь, что, вероятно, на почти бессознательном уровне срабатывал духовный иммунитет, включалась здоровая, спасительная реакция отторжения суррогатных дисциплин, в которых зло преподносилось как добро. Одновременно происходили внутренние мутации, незаметные не только для внешнего взгляда, но и для самого себя. Они исподволь меняли структуру души и духа. Тексты Достоевского оказались для меня пролегоменами к Библии» [5, С. 129]

В 1980 г. после полутора лет заочного обучения в аспирантуре Института философии АН ССС Бачининым была защищена кандидатская диссертация по моральной культуре личности. В конце 1980-х он начал размышлять о теме докторской диссертации. Тогда он осознал, что ему не хочется «прозываться профессиональным философом, быть доктором философии», он обнаружил серьезное несоответствие между политическим режимом страны и статусом философа, в СССР можно было быть только преподавателем философии, но не философом. И тогда он решительно развернулся в сторону социологии, где противоречия, подобные этим, ощущались не столь болезненно. Он почувствовал, что в некогда стройных рядах профессиональных идеологов начались разброд и шатания, уже не надо было следовать генеральной линии, можно было спокойно прислушаться к своим внутренним ощущениям, к внутреннему голосу.

Бачинину, сложившемуся кандидату наук, опытному преподавателю не составляло труда найти в социологии тему докторской диссертации по душе. Это оказалась проблематика, связанная с методологическими основаниями социологии морали. В 1991 г. он становится доктором социологии и почти сразу же профессором, поскольку занимал тогда должность заведующего кафедрой.

Его никогда не привлекала эмпирическая социология. Наибольшей привлекательностью для него «обладала сорокин- ская модель социологического дискурса, тесно соприкасающегося с дискурсами историософии, социальной философии, культурологии, эстетики, литературоведения, правоведения и т. д.» [5, С. 126]. Добавлю сюда девиантографию, криминографию, социологию права и религии.

Сейчас размышления, подчеркивающие связь социологии с литературой, с художественной социографией привлекают все большее внимание исследователей, но в 1980-е годы советские социологи почти не замечали литературу. Однако Бачи- нин, специализировавшийся в университете по кафедре этики и эстетики, видел множество точек соприкосновения между антропоцентрированной социологией и социально озабоченной литературой. На эту тематику, он опять же вышел через Достоевского.

«Путь в Дамаск», духовное прозрение, возрождение Бачинин отсчитывает с начала 2001 года, когда цепочка событий в его личной жизни привела его к религии, точнее - к протестантизму. Вот что он ответил мне на мой вопрос относительно того, можно ли называть его религиозным, христианским социологом и как он сам определяет предмет и тематику его исследований.

Да, именно так я себя идентифицирую, поскольку полагаю, что фундаментальная мировоззренческая типологизация всех социологов обусловлена мировоззренческим водоразделом: вера - безверие, религиозность - секулярность, христианство - атеизм. Среди религиозных социологов есть, разумеется, не только христиане, но и иудеи, мусульмане, а среди христианских социологов - православные, католики и протестанты. Но всех их связывает одно: они считают Бога главной, первичной детерминантой всех социальных явлений и процессов, воздействующей на ход последних через конкретных социальных субъектов, их мотивационные, нормативно-ценностные, экзистенциальные и прочие душевно-духовные структуры [5, С. 131-132].

Очевидно, что появление в постхрущевской социологии религиозных ученых - явление новое и пока редкое, поэтому

В.А. Ядов, публикуя в руководимом им «Социологическом журнале» интервью с Бачининым, решил прокомментировать это обстоятельство. В написанном им введении отмечается, что он сильно сомневался, принимая решение публиковать интервью, так как Бачинин представляет достаточно маргинальное направление, не вполне вписывающееся в отечественную социологию. Но коллеги по журналу посчитали разумным опубликовать текст, чтобы показать разные пути, которыми молодые люди входили в социологию в постперестроечное время. Ядов обращает внимание на то, что Бачинина в социологию привело его увлечение философией и русской литературой и подчеркивает убежденность Бачинина в том, что сциентистски ориентированное мировоззрение, в отличие от религиозного, ограничивает рамки понимания социального [5, С. 123].

Пути в социологию и жизнь внутри социологического сообщества Батыгина и Бачинина различны. Первый вошел в социологию конце первой половины 70-х, сразу после завершения высшего образования, в 20 с небольшим лет, вошел случайно, но сразу оказался в центре развития социологической науки в стране. Второй пришел в социологию в конце 80-х уже сложившимся исследователем, кандидатом наук, автором ряда книг; и пришел осознанно, понимая, что философией даже в перестроечном СССР заниматься крайне сложно.

Жизненно-профессиональные траектории Батыгина и Ба- чинина различны, но их сближает то, что обе эти «кривые» в постперестрочный период вошли в области, в которых ранее не могли пролегать, ибо в советской социологии их просто не было. Для исторического исследования не характерно домысливать, как развивалась бы деятельность каждого из них, если бы не изменения в стране, произошедшие во второй половине 80-х - начале нового столетия 90-е, но их рассказы позволяют сказать, что их работа была бы менее творческой, свободной, продуктивной.

И в этом отношении перестройка их спасла.

Приведу слова Батыгина, дающие основание так сказать о его деятельности: «Мне исключительно повезло, что я уже не живу при советском режиме, всю отвратительность которого понимаю только сейчас. В биологических терминах его можно назвать рецессивным, то есть вырождающимся, тупиковым. Если бы советская власть продолжалась до сих пор, моя судьба была бы катастрофической. Я бы никогда не увидел тех возможностей, которые есть сейчас. Я не могу себе представить без ужаса, что творилось. А сейчас есть огромные возможности - это величайшее благо» [3, С. 164].

А вот как вспоминает свой переход из философии в социологию Бачинин. Он исходил из того, что философ - это мыслитель, а значит - всегда нонконформист. «В СССР же нонконформисты всегда были обречены. Даже самых ярких из них не спасали их таланты, напротив, усугубляли их участь. Всё совершалось по Достоевскому: Цицеронам отрезали языки, Коперникам выкалывали глаза, Шекспиров побивали камень- ями. В результате такая порода людей, как свободные философы, вывелась. Зато мощно работала государственная машина по производству преподавателей марксистской философии» [5, С. 125]. Он исходил из того, что в контексте истинной, не суррогатной, философии идти на компромисс с какими-то внешними силами постыдно, но в социологии состоять на государевой службе вроде как бы и не очень-то унизительно. Так что в социологию он двигался не от объекта, не от его проблем, требующих решения и пробуждающих познавательный интерес, а от субъекта, то есть от самого себя, от своего самоощущения.

Мне показалось, что сказанное Бачининым можно интерпретировать как указание на то, что перестройка предоставила ему возможность для активизации его исследований, что, если говорить о человеке, работающем в науке, крайне много, другими словами, что она его спасла. На мой вопрос, так ли это, он ответил весьма обстоятельно:

Что касается «спасения», то, говоря, естественно, только за себя, могу заметить, что для меня, моей жизни, судьбы, личности это слово означает очень многое и понимается мной гораздо шире, присутствуя не только в социально-историческом, биографическом, творческом смыслах, но и в смысле экзистенциально-теологическом. Я принадлежу к тем, кто спасен Богом. Перестройка не спасла, а только создала некоторые социальные условия для спасения. Одни ими воспользовались, а другие нет. Одни воспользовались узко (спасли свой профессиональный интеллект), а другие гораздо шире (спасли душу и дух). Первых много и вторых, уверовавших, много. Но таких, кто бы принадлежал и к первым и ко вторым, кто по максимуму использовал бы все открывшиеся ресурсы парадигмы спасения (интеллектуальные, душевные и духовные), оказалось много меньше, чем хотелось бы. В социологии их вообще единицы19.

Относительно того, что мне представляется сейчас главным, позиции Батыгина и Бачинина на перестроечные и постпере- строечные общественные трансформации сходятся: первый отметил появившиеся огромные возможности, признав их величайшим благом, второй - указал на открывшиеся социальные условия для спасения.

Называя четвертое поколение советских/российских социологов спасенными перестройкой, я и имел в виду, что вместе с нею для 30-35-летних социологов расширились горизонты возможного, пришло то, на что они не могли надеяться в пери од застоя с его устоявшейся предметностью поисков, идеологической заданностью анализа социальных процессов, сложностью публикации результатов, оторванностью от многих тенденций, развившихся в Западной социологии. Такое представление основано на анализе проведенных интервью, его не было исходно, потому я напрямую не спрашивал моих респондентов о том, что им как профессионалам принесла перестройка. Однако, в начале февраля 2011 г. я разослал всем им письма с просьбой прокомментировать мое решение назвать их поколение «спасенными перестройкой»; откликнулись на мою просьбу одиннадцать человек. Некоторые из ответов рассматриваются в процессе анализа траекторий жизни конкретных социологов, но основной массив текстов - как анонимных и отражающих позиции представителей четвертой когорты социологов - приведен ниже. Ответы были достаточно развернутыми, аргументированными, ниже цитируются лишь их фрагменты: •

... согласен - поколение «спасенных перестройкой». Раздвинулась структура возможностей, и те, кто получили и сохранили профессию, реализовали себя - думаю, что так. •

... я подумал и пришел к выводу, что это определение точно отражает реальность, по крайней мере, по отношению ко мне и многим моим сверстникам. Годится! Во-первых, состоялась сама профессия... Во-вторых, именно мы как раз и оказались к тому времени уже вошедшими в социологию, но еще только пять минут как. Т.е. мы только стартовали, и новые возможности оказались прямо перед нами. И, в-третьих, рядом были еще не старые зубры науки, которые и сами взяли новый старт и нам дюже помогли своим опытом, знаниями и мастерством. Вот так все сошлось в одно время в одной стране, и именно наше поколение получило историческую возможность (не каждому поколению такое дается) делать социологию по мировым стандартам, учась у наших великих учителей. •

...лично про себя я не думала, что меня «спасла перестройка». Но точно она круто поменяла и мою, и моих коллег жизнь в профессии. Стало свободно идеологически, стало больше самых разных возможностей для работы в социологии. Думаю, что перестройка повлияла на изменение моей траектории в профессии... Что касается меня лично, моих личных обстоятельств, то трудно сейчас сказать, что было бы со мной, если бы не было перестройки. •

Если брать меня как типичного представителя поколения, то точнее названия не придумать: мы «спасенные перестройкой». Если бы не перестройка, если бы все шло, как шло, то я имел очень мало шансов стать социологом. •

...на мою профессиональную жизнь постперестроечные реалии оказали очевидное влияние. В советские времена невозможно было и подумать об издании журнала отдельным энтузиастом, не включенным ни в какую официальную структуру. •

Отлично! Именно спасенные... Но не только перестройкой, но и всеми возможностями после 1992 года... Потому что в перестройку всем было здорово, а потом как раз точки бифуркации - для кого разочарование, а для кого - новые возможности. Спасенные мне нравится... но знаешь, еще бы важно подчеркнуть в названии не пассивный залог - структурные изменения спасли, а и собственные усилия, субъектность. •

Очень удачное название (яркое, запоминающееся, и по сути). В значительной мере можно сказать, что я - «спасенный перестройкой».

Итак, некоторые из респондентов сразу примерили и приложили «спасенные» к себе, другие - не считают себя «спасенными», но всех объединяет общее согласие с тем, что перестройка открыла перед представителями этого поколения много возможностей. При этом, «спасение» стало не просто продолжением внешних обстоятельств, но и результатом собственных усилий.

Лишь один из опрошенных не увидел в перестроечных преобразованиях позитивного влияния на свою профессиональную жизнь: «Нет, я себя к поколению, спасенному перестройкой, не отношу. Все, что я получила в плане профессиональном и научном, я получила в советскую эпоху: встречи с ведущими учеными, школы молодых ученых, конференции в пространстве всего Союза».

Приведу фрагменты из еще одного рассуждения относительно «спасающей функции» перестройки. В нем признается освежающее значение происходивших перемен и одновременно отмечается их временный, ограниченный характер: «Мне кажется, что «спасенные перестройкой» - чрезмерно оптимистичная оценка. Конечно, перестройка и первые пос- тперестроечные годы для всех и во многих отношениях были отдушиной. Но если события той поры и были «спасением», то, на мой взгляд, лишь временным и частичным. День сегодняшний вынуждает именно к такой констатации. Дышать становится все труднее, причем с каждым годом. ... Так что тогдашнее спасение, в лучшем случае, оказалось лишь временным...

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 1: Биографии и история. - М.: ЦСПиМ. - 418 с.. 2012

Еще по теме Биографический сюжет № 103. В.А. Бачинин:

  1. Биографический сюжет № 13. В.А.Бачинин
  2. Биографический сюжет № 25. Э.В. Беляев
  3. Биографический сюжет № 8. Т.З. Протасенко
  4. Биографический сюжет № 82. Ю.Н. Толстова
  5. Биографический сюжет № 92. М.Е. Позднякова
  6. Биографический сюжет № 99. М.А. Тарусин
  7. Биографический сюжет № 11. А.Г. Здравомыслов
  8. Биографический сюжет № 14. Ж.Т. Тощенко
  9. Биографический сюжет № 17. Л.Г.Ионин
  10. Биографический сюжет № 89. А.Б.Гофман
  11. Биографический сюжет № 51. Л.Е. Кесельман
  12. Биографический сюжет № 21. В.А. Артёмов