Биографический сюжет № 55. А.В. Баранов

Отец погиб на войне на Орловско-Курской дуге в 1943, мать умерла в 1953, по-моему, одновременно со Сталиным, то есть 3 марта. Она болела раком, жила у меня здесь, в Петербурге, я уже был женат. Здешние врачи не могли ее спасти, она поехала домой и там умерла.

Я ездил на похороны.

Когда я туда приехал, сообщили, что и Сталин умер. Когда я ехал обратно поездом, то в момент похорон Сталина - вынос тела и собственно захоронение - по всей стране была объявлена минута молчания. Поезд остановился, и непрерывный гудок. Все заводы и поезда гудели. Это было очень сильно, торжественно, эмоционально.

Я ехал в общем вагоне, и в соседнем купе, напротив, сравнительно молодые мужчины, трое, громко разговаривали, это в минуту траура, и даже вроде, ну: «выпьем за то, что сдох усатый». По-видимому, что- то такое было произнесено. Для меня Сталин был кумиром, естественно, у меня никаких интеллигентских штучек в голове не было...

А это наложение двух смертей, мать и отец, именно так я воспринимал, и даже сказал, похоже, этим ребятам, которые выпивали, что мне не нравится, не надо так говорить, пожалуйста, все-таки траур. Они испугались, извинились. Я говорю: «Всё нормально, парни, не волнуйтесь». Они фактически провожали меня, как я выходил из поезда. Смотрели, не пойду ли я сдавать их в милицию. У меня таких намерений не было, мне просто было все это неприятно [19, С. 3].

Прозрение В.Э.Шляпентоха состоялось много раньше: «Я рано, уже на первых курсах университета - 1947-1948 годах - вместе с моим покойным другом выработал резко отрицательное отношение к системе и к Сталину. Его смерь воспринял с радостью» [7, С. 3].

Сфера свободы

Принимая во внимание страх родителей за своих детей, в условиях тоталитарного общества, жестко репрессивного режима, в период военного и послевоенного времени семьи - каким бы их прошлое не было и какие бы политико-идеологические и культурные представления в ней не доминировали - как правило формировала в сознании детей позитивные взгляды на окружающий мир, на действующую власть, на Сталина. Приведенные выше фрагменты воспоминаний социологов старших возрастов однозначно свидетельствуют, что детей держали в неведении о генеалогии семьи и о тех сторонах жизни страны, которые взрослые разрешали себе обсуждать лишь вечерами и шепотом.

Школа - один из официальных воспитательно-идеологических институтов общества, и в ней, даже при наличии выдающихся преподавателей, старавшихся привить ученикам, говоря современным языком, общечеловеческие ценности, доминировали правила, предписания, диктовавшиеся временем и идеологией. Преподавали тенденциозно урезанный, политизированный курс истории страны, до минимума был сокращен перечень писателей, творчество которых изучалось, предлагалась классовая интерпретация русской классики.

Нет необходимости говорить о пронизанности идеологией всей системы высшего образования в СССР, тем более системы подготовки по обществоведческим, гуманитарным курсам и особенно программ соответствующих факультетов университетов.

Комсомол считался школой коммунизма. Нередко - в силу молодости или карьерных побуждений - комсомольскими организациями принимались по отношению к провинившимся решения более жесткие и бескомпромиссные, чем партийными структурами.

Безусловно, в пространстве каждого из этих социальных институтов за личностью сохранялась относительная степень свободы выбора, размышлений, допускались множественность интересов и некоторое разнообразие одобряемых обществом моделей поведения. Так, самостоятельно прочитанная классическая литература, целенаправленно проработанные в юношеские годы философские произведения, раздумья над страницами исторических произведений, рассмотрение семейных фотоальбомов, хранимых в глубинах шкафов, услышанные обрывки полушепота взрослых, воспоминания слегка подвыпивших и потому ослабивших внутренний контроль фронтовиков, позволяли людям в период юности и ранней взрослости встретиться со знаками той реальности, о которой им не говорилось в школе, которой не было в сообщениях газет и радио, в рекомендованной для чтения литературе. И все же эти четыре сферы были пространством весьма ограниченной свободы.

Суммируя сказанное, было бы ошибочным в концептуальном плане и в собственно историко-биографическом отношении рассматривать процесс социализации представителей первых послевоенных поколений советских/российских социологов лишь в координатах, задаваемых родительской семьей, школой, высшим учебным заведением и комсомолом. Каждый из них в той или иной степени соприкасался с информацией, отличной от той, что распространялась прессой, радио, позже - телевидением. Слушал поэтов, которых многие годы не публиковали, музыку, распространявшуюся на отработанных рентгеновских пленках, «забугорные голоса», читал «самиздат» и «тамиздат», посещал «подпольные» концерты, многие участвовали в различных формах самодеятельности, пытались писать стихи о волновавшем их, и т.д. Другими словами, одновременно со следованием предписаниям, действовавшим в жестко политизированных и идеологизированных сферах жизнедеятельности социума, представители всех рассматриваемых поколений социологов встречались с разномыслием и инакомыслием, с образцами андеграундной культуры и не плакатного поведения.

Таким образом, представляется важным указать тему, которая до недавнего времени не обсуждалась в работах по истории послевоенной российской социологии, но разработка которой может серьезно углубить понимание генезиса нашей науки, ряда особенностей ее развития и характера деятельности некоторых социологов.

Речь идет о поиске механизмов и определении масштабов влияния на становление советской социологии элементов неофициальной, самиздатовской, андеграундной, смеховой культуры в 1950-1970-е годы. Эта тема периферийна, если вообще может быть вписана в рамки институционального изучения истории отечественной социологии, но она становится значимой, если входить в историю через биографии социологов. Человек на протяжении всей жизни в том или ином виде всегда соприкасается с различными формами неофициальной культуры, но очевидно, что для становления его как личности особое значение имеют его контакты с нею в ранней молодости.

В книге по истории разномыслия в СССР в 40-е - 60-е годы Б.М. Фирсов рассматривает две группы практик и сред формирования разномыслия, одна - характерна для «отцов», другая - для детей [11, С. 119-236]. В его работе старшие - это люди, построившие социализм и победившие в войне, младшие - их дети. К набору отцовских практик относятся: лагеря, в которых отбывали свой срок посаженные еще во второй половине 30-х, и вчерашние солдаты и офицеры, прошедшие через плен или обвинявшиеся в антисоветской деятельности, государственная политика, лишившая миллионы фронтовиков гордости за свою победу, нищета, бараки и перенаселенные коммуналки, выталкивавшие многих и многих в сарайчики, называвшиеся «полбутылкой» и ставшие пространством «шал- манной демократии» и прочее. В группу детей автор включает тех, кому в год Победы было 16-17 лет; они не знали по-настоящему страха конца 30-х, а их гражданские позиции формировались в годы политической оттепели. Они учились в раздельных - мужских и женских - школах, смотрели трофейные фильмы, любили джаз, зачастую были рядом с полублатным миром и верили в комсомол. В своем стремлении к пониманию общества и его улучшению они создавали тайные объединения по изучению марксизма, конспиративные кружки культурологической направленности, пытались найти новые выразительные средства в области поэзии, театра и музыки.

Мне представляется, что возрастные рамки сообщества «детей» можно расширить, ибо даже встретившие победу в значительно более раннем возрасте, к моменту ХХ съезда КПСС уже достигли 15-16 лет и способны были многое понять. Они еще не были готовы к участию в тайных сообществах, но их формирование происходило в том же социокультурном пространстве, что их старших братьев и сестер. В настоящей книге «дети», если иметь в виду типологию Фирсова, предстают в основном социологами первого-второго поколения и частично - третьего.

Отмечу и то, что дихотомия «приватного» и «публичного» не исчезла в 60-е годы, но расцветала и в следующие два десятилетия, когда «дети» уже стали «отцами». Поколение их детей составляет значительную часть четвертой когорты советских/ российских социологов. Но и в годы их первичной социализации, в начале их ранней взрослости оставалось сосуществование-противопоставление жестко и относительно мягко иде- алогизированных областей жизни людей, изменилось лишь содержание пространства практик и сред формирования разномыслия.

Тема двух ниш, двух сфер реальности оказалась в поле моего зрения на фазе «предбиографии» настоящего историко-на- уковедческого исследования, при работе над очерком о жизни и творчестве Б.А.Грушина. Так получилось, что траектория жизни Грушина всегда проходила через обе эти сферы, а в его отношении к своему делу, в языке его научных и публицистических выступлений, другими словами - в его творчестве, явно просматривается и понимание им необходимости выполнения требований «жесткой» среды, и стремление не покидать комфортную для него «мягкую» сферу, или сферу свободы. В ходе интервью почти все социологи разных поколений самопроизвольно или, отвечая на мои вопросы, касались этой темы; ибо в различной степени каждый из них был погружен в мир неформальной культуры.

Обращаясь к годам окончания школы и начала студенческой поры, Т.И. Заславская вспоминала о посещениях студии молодых поэтов и ночных посиделках, на которых поэты-фронтовики читали свои стихи. В нашем электронном интервью она писала: «Встречаться с молодыми поэтами, слушать их стихи, а потом споры было увлекательно и очень радостно. Они оказали на меня громадное влияние, потому что свойственная им суровая, проверенная войною мораль открыто и жестко противостояла мелочности, пошлости, а нередко и подлости тыловой жизни. Молодые поэты были чистыми в высшем смысле слова, они прошли войну, пропустили ее ужас через свои души и благодаря этому приобщились к самым высоким ценностям. Мне остро не хватало духовной опоры в окружавшем мире, а тут - такие прекрасные люди и такие замечательные стихи» [5, С. 141].

По словам А.Г.Здравомыслова, в его жизни огромную роль играл хор Ленинградского университета, в воспоминаниях его сокурсницы А.В.Русалиновой есть такие слова: «Я в студенческие годы буквально «пустилась во все тяжкие», не в обывательском смысле этого слова, а в плане максимального использования имевшихся возможностей: ходила в студенческий хор, которым руководил Г.М. Сандлер...» [44, С. 4]. А для А.В. Баранова хор - самое светлое воспоминание об университетских годах:

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 1: Биографии и история. - М.: ЦСПиМ. - 418 с.. 2012

Еще по теме Биографический сюжет № 55. А.В. Баранов:

  1. Биографический сюжет № 66. А.В. Баранов
  2. Биографический сюжет № 56. А.В. Баранов
  3. Биографический сюжет № 92. М.Е. Позднякова
  4. Биографический сюжет № 39. Л.А. Козлова
  5. Биографический сюжет № 25. Э.В. Беляев
  6. Биографический сюжет № 82. Ю.Н. Толстова
  7. Биографический сюжет № 30. Ю.Н. Толстова
  8. Биографический сюжет № 14. Ж.Т. Тощенко
  9. Биографический сюжет № 17. Л.Г.Ионин
  10. Биографический сюжет № 89. А.Б.Гофман
  11. Биографический сюжет № 51. Л.Е. Кесельман
  12. Биографический сюжет № 42. В.Я. Ельмеев
  13. Биографический сюжет № 85. И.И. Травин
  14. Биографический сюжет № 96. Д.Л. Константиновский