Было ли еще что в школе кроме учебы и чтения?

На всей моей дальнейшей жизни сказался вроде бы частный эпизод из последнего школьного года. У меня не было лыж и обуви, и я не катался на лыжах с седьмого класса. В школе проходило первенство по лыжам, и мой одноклассник посчитал, что мне надо участвовать в команде класса.
«Мотивом» было то, что брат у меня почти мастер спорта по лыжам, значит, и я должен уметь бегать на лыжах. Странная, конечно, логика, но. Надо значит надо. Поскольку у меня не было никакой экипировки, все мне дал брат, помазал лыжи, и я «с листа» показал время третьего разряда, попав даже в сборную школы. Через неделю я повторил свой результат на городских соревнованиях. Видимо, это стало главным толчком, после которого я всерьез занялся своим здоровьем и стал регулярно тренироваться летом в легкой атлетике, осенью и зимой в лыжах. Лыжи со мной и до сих пор, так что я очень благодарен тому моему однокласснику.

В нашем десятом классе учились сыновья директора фабрики, директора банка, городского прокурора, адвоката, директора военторга. Но в отношениях между собой мы были совершенно равные, разные, но равные. Не было в нашем классе и намека на чье-то «родительское» превосходство, да и свое тоже. Класс этого не принимал в принципе, и ребята это прекрасно понимали. Может быть, это все-таки где-то проявлялось, но не в отношениях с одноклассниками. Может быть, я не все знал. Но в памяти у меня осталось только отсутствие какого-либо снобизма, превосходства (своего или родительского). Мы были рады успехам одного - на комсомольском поприще, другого - в самодеятельности, третьего - в модельно-технических делах, четвертого - в чтении стихов, пятого - в спорте, шестого - в юморе и певческих импровизациях и т.д.

Поэтому предложение отметить вместе десятилетие окончания школы было принято очень благожелательно и одноклассниками, и школой в лице директора и учителей, с приглашением и тех, кто с нами долго учился, но в силу разных обстоятельств немного отстал или после 7-го класса ушел в техникум. А на встрече по случаю 25-летия окончания школы директор сказал, что надо отметить и 50-летие. К сожалению, мы его на эту встречу уже не могли пригласить. Но встреча состоялась. Состоялась она и за пять лет до этого, когда каждый из нас дал обещание обязательно встретиться в 2005 г. И это обещание вспоминалось в трудные минуты. И мы все выполнили свое обещание.

Еще раз прокрутив в памяти, сохранившей, к сожалению, не так уж много, свои школьные годы, убеждаешься в огромной роли одноклассников в моем становлении и развитии. Уроки и влияние здесь были разного характера, требовали сказать и “да” и “нет”, и этот выбор формировал отношение к другим людям, оценки собственного поведения.

Встречи у школы трогательны, хватают за сердце и очень радостны. Радостны от того, что все - в “форме”. Конечно, и с немалой долей грусти, что нас все-таки маловато собралось, что одни уже никогда не придут на такую встречу, а некоторых других мы не разыскали.

Так что семья и школа заложили тот фундамент, на котором потом строилась вся моя жизнь. Без преувеличений. Фундамент оказался весьма прочным. Хотя не все, что хотелось, удалось сделать, сделать лучше, чем получилось.

Вы сразу поступили в институт или пришлось до этого работать, служить в Армии? Под влиянием кого или каких обстоятельств Вы делали решение о выборе профессии? Чем Вы особо интересовались в студенческие годы?

После окончания школы были две попытки поступить на философский факультет МГУ им.

М.В.Ломоносова. Первая оказалась неудачной из-за моей неопытности: не мог отстоять, доказать, что двух грамматических ошибок в сочинении не было и тем самым получить проходные 19 или даже 20 баллов из 20. Следовало, наверное, подать заявление на апелляцию. Но к этому был совершенно не готов. И мне просто уже очень хотелось домой: так надолго из дома я еще не уезжал. Хотя сейчас думаю, что при моей хилости поступление тогда было очень опасно, и эта отсрочка - дар судьбы. Даже будучи уже заметно физически окрепшим и тренированным (лыжами и легкой атлетикой), в конце первого курса я стал пациентом тубдиспансера. Сказалась большая умственная и физическая нагрузка, очень умеренное питание, т.к. приходилось платить не за угол даже, а за уголок без окон, без дверей, и две весенние простуды.

При повторной попытке поступления в МГУ меня впервые и основательно подвел слух. Имея 14 из 15 баллов, на немецком я споткнулся на ответах на вопросы: не смог их понять, т.е. дифференцировать звуки. И получил «4», что давало «проход», но при дополнительной квоте. Пришлось подождать до середины сентября окончательного решения о зачислении. Кстати, сейчас это состояние достигло почти апогея: с аппаратом громкость не имеет особого значения, а разобрать речь дикторов могу лишь на 5-10%. И почти уже не пытаюсь.

Был принят, но без места в общежитии. Его я получил (на Стромынке), в конце апреля, но уже в сентябре оказался на Ленгорах на спецэтаже в зоне “Е”. И остальные четыре года мне пришлось жить отдельно от своих сокурсников.

Одной из главных моих студенческих забот было здоровье: учеба и здоровье. А еще общественная работа спорторгом факультета и, конечно, выступления за факультет на университетских соревнованиях по лыжам, легкой атлетике, стрельбе, футболу. Главным средством поддержания и укрепления здоровья были занятия в лыжной секции и путевки в университетский профилакторий для туберкулёзников, в общей сложности на три или даже четыре месяца в год.

Учился, как и в школе, старательно, стремясь хорошо усвоить программу и не делая каких-либо серьезных попыток выйти за нее. Читал рекомендованную литературу, конспектировал, хотя, конечно, не всю, а что успевал. Но история

западной философии была моим слабым местом (как сейчас думаю, на нее нужно было потратить все учебное время, чтобы более или менее изучить), и в приложении к диплому два «уда» именно по этой дисциплине. Если оценивать по тому, где я потом работал, чем занимался, это - не такой уж «грех».

Если я верно понял, то получается, что Вы поступили в МГУ в 1956 году. Читали ли Вам что-либо по социологии?

В учебных курсах философского факультета ничего специально социологического, и тем более конкретно-социологического, не было, но в «воздухе» социология чувствовалась и в практике начала появляться. Мы имели хороший методологический марксистский фундамент («Немецкая идеология», «Капитал», «Философские тетради» и др.). Эта база не устарела и доныне, если к ней относиться без догматизма и абсолютизма. Робкое соприкосновение с социологией состоялось на четвертом курсе, когда знакомый аспирант рассказал нам об одном из первых послевоенных социологических исследований (описанных в книге Г.В.Осипова «Автоматизация в СССР») - исследовании социальных аспектов научно-технического прогресса.

На «отлично» защитил дипломную работу, получив «хорошие» оценки от руководителя - Галины Михайловны Андреевой, основного и дополнительного рецензентов; работа называлась: «Как решают немецкие правые социал-демократы проблему классов и классовой борьбы». Я получал специальный допуск к работе в Библиотеке иностранной литературы и мог прочесть в оригинале ряд мало известных публикаций.

В учебе была лишь одна “осечка”, оставался последний государственный экзамен. Вечером перед экзаменом я прогуливался со своей подругой, заканчивавшей мединститут и жившей рядом с университетом. Речь зашла об учебе. Заметил, что за пять лет ни разу не пересдавал, а она мне - “Что это за студент, который ни разу не пересдавал”. Я шутя и сказал, что у меня есть последний шанс стать “настоящим студентом”. Вот я им и “воспользовался”. Какой-то туман был в моей голове, когда готовился по билету и отвечал, и вот результат - “неуд.”. Конечно, учившиеся со мною в группе студенты были удивлены и сразу стали договариваться о пересдаче на следующий день. Я был “в трансе” и никакого участия в “переговорах”, которые закончились позитивно, не принимал. Пришел на следующий день и сдавал с другой группой, в такой ситуации более чем на “уд” нечего было и рассчитывать. Вот так и стал я в последний момент “настоящим студентом”.

Не могу не вспомнить об одном примечательном эпизоде, происшедшем в 1991 г. и тоже связанном с МГУ. Г.М. Андреева

нашла меня в Новосибирске, чтобы сообщить о возможности гонорарной публикации статьи по моей тематике - бюджетновременным исследованиям в СССР - в испанском журнале. Намекнув, что желающие вроде уже есть, хотя и сами этой темой не занимаются. Конечно, согласился подготовить такую статью и в течение месяца статья была написана, переведена на английский. И со счастливой оказией (в Президиуме СО АН узнал, что как раз в последние по сроку дни летит в Испанию сотрудник одного из институтов), с договоренностью о плакате для встречи на аэродроме в Мадриде (все это через Г.М. Андрееву) статья была передана адресату и опубликована. И хотя испанские налоги, перевод из валюты в валюту для передачи немало отнял от тысячи долларов, но получил я, в конце концов, сумму, равную, кажется, моей тогдашней зарплате за несколько лет. Было огромное удовлетворение, что Галина Михайловна меня нашла, активно участвовала в переговорах и пересылке статьи. Стараюсь её повидать при своих теперь уже совсем редких поездках или передать приветы через сотрудников кафедры психологического факультета МГУ, кстати, располагающегося в здании, где проучился пять лет на философском.

Москва конца 50-х представляла много возможностей для посещения выставок, театров, музеев. У Вас были возможности всем этим пользоваться?

Иногда ходил на концерты: эстрадные - в Колонном зале, симфонические - в Доме культуры МГУ. Но не был театралом, в том числе по «физической» причине. Посетил основные музеи (Политехнический, Изобразительных искусств, Третьяковку, Исторический, Революции и др., музеи-квартиры Н. Островского, В. Маяковского (одного из моих любимых поэтов). В каникулы всегда уезжал домой, в Муром, даже в спортлагерь впервые поехал уже будучи аспирантом.

На четвертом курсе я попытался попасть в «узкую» сборную МГУ по лыжам. Хорошо тренировался осенью и специально готовился к первенству университета, проходившему обычно в феврале. Составил себе режим зимней сессии и строго его выполнял. Подъем в 7.30-8, зарядка на улице, завтрак в столовой, немного занятий, интенсивная тренировка на Ленгорах (с 10 до 12, включая дорогу туда и обратно бегом), душ и обед, часовой сон, а с 2-х до 11-12 вечера подготовка к очередному экзамену. Сделал себе круг с горками и крутил кружки с переменной интенсивностью. Кстати и «узкая» сборная тогда там тренировалась. Сдал почти на «отлично» сессию и продолжал тренировки дома, в Муроме, а потом снова на Ленгорах. К первенству МГУ был в отличной форме. Приехали в Фирсановку, где обычно проходили тогда университетские соревнования, хорошо размялся и двигался к дому, где мы разместились, чтобы надеть номер и стартовать. Но на улице меня остановил преподаватель кафедры физвоспитания, прикрепленный к нашему факультету, и сообщил, что меня не допускает врач. Пошел выяснять. Врач оказался новым, а не тем, у кого я наблюдался как член центральной лыжной секции МГУ. И он, просматривая мою медкарточку члена секции, увидел там запись - туберкулез легких. Старого врача я предупреждал об этом и постоянно проверялся: ухудшений не было, а основные показатели были в норме. Но новый врач посчитал невозможным допустить меня до старта. Ничего доказать ему не смог, пришлось снять номер и попросить судей - хорошо знакомых, кстати, преподавателей - хотя бы просто зафиксировать моё время старта и финиша, вне конкурса. Отказали. Так я просто и прокатился эти 15 км, выйдя за 14-м, кажется, номером и обойдя всех ранее стартовавших. К сожалению, и часов у меня в той ситуации не было. Как я переживал тогда! Так готовился, так был готов, отлично себя чувствовал и такой «финиш»! Эстафету же перенесли на март. И хотя там я показал время, лучшее, чем некоторые «сборники», но это было уже совсем не то, чего хотел и чего мог достичь. Честно, до сих пор иногда вспоминаю этот случай невезения, чего-то важного упущенного. Хотя, конечно, ни о какой лыжной карьере тогда я и не думал. А из той сборной один - Виктор (Осипов) стал академиком, другой Виктор (Курочкин) - мастером спорта СССР и неоднократным чемпионом мира среди ветеранов. Оба - геологи. В сборную МГУ я все-таки попал, но в «троеборную» (лыжи, метание гранаты и стрельба) и выступал на первенстве вузов Москвы.

А на пятом курсе случился первый “дождевой” Новый год, но нет худа без добра. В зимние каникулы произошло одно из важнейших событий университетской жизни. Наша комсомольская группа получила в качестве премии за учебу и общественную работу путевки для поездки в Ленинград. Меня почему-то назначили старшим, хотя я был почти самым младшим по возрасту. Мы посетили все основные музеи, посмотрели на все главные достопримечательности города. Конечно, обувь тогда не успевала за ночь просохнуть, и этим мне город очень не понравился: к слякоти я не привык. В Эрмитаже почему- то был временно закрыт зал импрессионистов. А нам очень хотелось осмотреть его содержимое. Как “старшего” меня направили на переговоры со смотрительницей. В итоге нашей группе в порядке исключения разрешили это сделать даже с пояснениями экскурсовода. Эта поездка была отличным завершением университетского курса.

Да, и что дальше:

После окончания МГУ мне захотелось поехать подальше, думалось о «деревенско-городском» месте, т.е. где городская цивилизация находится непосредственно в природной среде. К тому времени, проблема распределения выпускников, бывшая на предыдущих курсах очень острой, в основном была решена, заявки стали поступать, и был выбор, но только учебных институтов. Я рассматривал вариант со Свердловским лесотехническим институтом и с Томским университетом. Остановился на последнем. Но из Новосибирска приехал А.Т. Москаленко с заданием привлечь выпускников философского факультета в формирующееся Сибирское отделение АН СССР. Желающие встретились с ним. Он вкратце рассказал, каковы условия и перспективы работы. Когда я сказал, что собираюсь в Томск, он заметил: «Все равно переедешь в Новосибирск. Так что поезжай сразу туда». Для меня это был почти идеальный вариант, особенно то, что работа не преподавательская, а исследовательская, и в Сибири. Дал согласие в числе четверых. Пришла заявка, и в середине августа я был в Новосибирске. Мы были приняты на должности мэнээсов (младший научный сотрудник) в Постоянную комиссию по общественным наукам СО АН СССР (председатель д.ф.н. Матвеенков И.И.), куда входили кафедры философии и иностранных языков СО АН, группа историков, археологов и филологов во главе с будущим академиком А.П. Окладниковым. Мы стали как бы еще одной, социологической, группой.

Вы уже давно занимаетесь изучением бюджетов времени... это Ваша первая любовь и навсегда или Ваши научные поиски начинались с других тем? Кто повлиял на Ваш выбор научного направления? Этим темам были посвящены Ваши кандидатская и докторская диссертация?

Если говорить о «первой любви, то это были книги, а что касается практико-исследовательской любви, то это была, конечно, физкультурно-спортивная деятельность (ФСД), она же была и первой исследовательской «любовью». Посмотрел как- то журнал «Теория и практика физической культуры» и не обнаружил там социологических статей или кого-то из социологов и понял, что мое участие в разработке социологических аспектов ФСД может быть не только почти что пионерным, но и полезным. Провел небольшое обследование на нескольких заводах Новосибирска, выступил на 2-й конференции молодых ученых СО АН СССР и в конце 1962 г. написал небольшую статью «Об изучении социологического аспекта физической культуры», опубликованную в апрельском номере этого журнала (1963 г.), а затем еще одну уже с использованием данных обследований бюджетов времени в Красноярском крае (1959 и 1963 гг.). Статьи почему-то попали в рубрику «Трибуна читателя», но это не помешало профессору Г. Люшену (ФРГ) включить их в числе десяти советских публикаций в первую международную аннотированную библиографию по социологии спорта, вышедшую при поддержке ЮНЕСКО в Париже в 1968 г.

И дальше желание получить конкретную информацию для изучения реалий ФСД привело меня в область исследований бюджетов времени, поскольку ничего другого сколько-нибудь пригодного для моей задачи просто не было. К тому же, время являлось одним из важнейших ресурсов этой деятельности, величина которого, конечно, зависела от многих условий-обстоятельств.

“Бюджет времени” - лишь “фрагмент” информации о времени (и не только о времени) и метод ее получения. И он хорошо “работает” либо при большом объеме “бюджетной”информации, либо в “обрамлении” другой, “небюджетной” информации (условия жизни, ценности, оценки и т.п.). Другое дело, что непосредственное участие в Красноярском обследовании бюджетов времени 1963 г., а также анализ данных обследований ЦСУ РСФСР, участие в подготовке Докладных записок в Идеологический отдел ЦК КПСС по данным всех этих обследований стали первым толчком к анализу теоретико-социологических аспектов времени, изучение которых продолжается урывками до сих пор.

Говорить о влиянии на мой выбор научного направления кого-то конкретно не могу. Что касается ФСД, то точно могу сказать - никто не подталкивал. Может быть лишь как-то сказалось то, что мой брат функционировал в этой сфере в разных ролях. Но главное, наверное, то, что я сам занимался и на себе испытал ее разнообразное влияние-значение. Что касается бюджетов времени, и вообще социологии времени, социального времени, тоже не могу назвать конкретно кого-то “толкателем”. Хотя была ситуация, чем-то аналогичная только что сказанному. Но как бы “наоборот”. На книгу Василия Дмитриевича Патрушева “Время как экономическая категория” я отреагировал, может быть, по детски, по-школярски, но все-таки исходя из определенного, мне представлявшимся более важным и более системным подхода: время человека, общества - категория в первую очередь социологическая. Считаю этот уровень более общим, вбирающим в себя и “экономическое время”.

Сильный конфликт с одним из зам. директоров института практически прервал мои исследования в сфере ФСД, которые не были основными, но весьма результативными и перспективными. В частности, в комплексном исследовании в Рубцовске (Алтайский край) я пытался дать анализ распределения средств, затрачиваемых по статье “физическая культура и спорт” на детей-подростков и на взрослых с целью выхода на более сбалансированное распределение в интересах здоровья и развития подрастающего поколения, а, следовательно, и всего города. Итак, личный практический опыт, философская подготовка, знание исследовательской ситуации в этой области, стремление внести свою лепту - вот что стало причинами и предпосылками работы в моем первом социологическом направлении.

Мне повезло еще полтора года проучиться на философском факультете в МГУ, перейдя из заочной аспирантуры в очную (моим руководителем был проф. Д.И. Чесноков). Здесь в октябре 1966 г. защитил (единогласно) диссертацию “Методологические и методические вопросы изучения бюджетов времени”. Она была названа одной из лучших, защищенных в 1966-1967 гг. по социологической проблематике (Вопросы философии, №11, 1967 г.). Докторскую диссертацию «Время в изучении и управлении социально-экономическими процессами» (09.00.09 - прикладная социология) защитил (единогласно) в феврале 1987 г. на спецсовете Института социологических исследований АН СССР.

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 2: Беседы с социологами четырех поколений. - М.: ЦСПиМ. - 1343 с.. 2012

Еще по теме Было ли еще что в школе кроме учебы и чтения?:

  1. Утверждение, что все формы правления, кроме народного, являются тиранией.
  2. РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ, В КОТОРОМ ПОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО, КРОМЕ ПРИВЕДЕННОГО, НИКАКОЕ ДРУГОЕ ОСНОВАНИЕ ДЛЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА БЫТИЯ БОГА НЕВОЗМОЖНО
  3. Хорошо. Но можно ли сказать, что драматическая социология это, кроме всего тобою перечисленного, и определенный жанр твоей жизни?
  4. Что было до
  5. VI. ЧТО БЫЛО ПОТОМ
  6. Я слышал, что вы еще преподавали за границей?
  7. А что у Вас было с ЦК ВЛКСМ?
  8. Что мы узнаем о жизни еще до ее начала
  9. ГЛАВА I (74) О том, что было после воскресения
  10. В каком году ты окончил университет и что было затем?
  11. Против тех, которые говорят, что если человек - из двух естеств и с двумя действованиями, то необходимо говорить, что во Христе было три естества и столько же действований