<<
>>

Методологические замечания

При изложения ряда сюжетов слово «повседневность» несколько раз встречалось в этой книге, но никакого акцента на его использовании не было, оно выступало лишь как синоним слов «обычное», «каждодневное».
Вместе с тем, многое из изложенного выше можно рассматривать как анализ повседневности, характерной для всех периодов советской/российской социологии, и все можно интерпретировать в рамках категорий социологии повседневности. Трактовка науки как социального института и выбор в качестве ведущих соответствующих информационных источников и приемов их прочтения, а также естественный для подобного исторического изыскания спектр

и масштаб поисковых задач осуществляются в парадигматике, далекой от установок и концепций социологии повседневности. С другой стороны, рассмотрение науки как результата творчества ее создателей, природа главного для данного исто- рико-науковедческого исследования биографического метода, а также особенности используемой версии интервью создают предпосылки для обращения к опыту, накопленному в рамках изучения различных аспектов, компонентов повседневности. Или несколько иначе: биографический метод и то, как анализируются выявленные с его помощью сведения о прошлом, составляют набор микроисторий, соотносимых с макро- т.е. институциональной историей.

Одна группа микроисторий - это вспоминания индивидов, где, вообще говоря, все конкретно и может быть детализировано до бесконечности, или атомизировано. Другая группа - поколение социологов; это одновременно и некая реально существующая социально-профессиональная страта целостного социологического сообщества, и полезная для истории науки абстракция, учитывающая в себе сходство жизненных и собственно профессиональных путей людей, принадлежащих к достаточно узкой возрастной страте. Возможны и типы микроистории, распространяющиеся на ряд поколений социологов. К примеру, в наших построениях социологи первого и второго поколения почти «неразличимы» на ранних этапах своей социализации: видны общность практик семейного воспитания, переживания войны и победы, восприятия атмосферы политической оттепели. Но их различие обнаруживается, когда изучаются «миры», внутри которых проходили траектории их движения в социологию.

В настоящее время исследователи повседневности изучают как среду, образующую ее, так и широкое множество социальных отношений, или правил взаимодействия между людьми, складывающихся, протекающих в ней. Приведенные выше механизмы формирования поколений социологов, выявленные модели вхождения ученых в социологию, обстоятельства рождения идей, которые затем долгие годы разрабатывались ими, и другое, по сути есть описание ключевых для становления советской социологии форм отношений внутри профессионального сообщества. К сожалению, достаточно большой с точки зрения классики этнометодологии массив глубинных интервью и вынужденная сдержанность, скупость при воспроизводстве воспоминаний моих собеседников лишают приводимые рассказы многих важных и ярких деталей, присущих феноменологическим описаниям фрагментов повседневности, тем не менее, в них представлено многое о прошлом. Отчасти меня успокаивает то, что все проведенные мною интервью приведены в Томе 2. Во всяком случае, очевидцы, современники тех событий подтверждают присутствие в воспоминаниях опрошенных черт наблюдавшихся ими явлений и атмосферы времени.

Другими словами, в совокупности интервью обнаруживаются важнейшие черты существовавших в нарождавшемся социологическом сообществе практик, правил повседневного (обыденного) взаимодействия, часто встречавшихся ситуаций, т.е. в них присутствует отражение познаваемой реальности. А именно к этому и стремятся аналитики повседневности.

Направленность книги и стремление учитывать некоторые традиции в описании истории советской/российской социологии сдерживают меня от использования многого, что вообще говоря, заложено в «эго-документах», к которым относят биографии, мемуары, дневники и письма. И дело не только в том, что значительная, возможно, большая часть накопленного не представлена в книге, но скорее в том, что приводимые фрагменты не репрезентируют все содержание собранной информации. Методология социологии повседневности применительно к историческим исследованиям разрешает при анализе деятельности людей обсуждать не только их поведение, но мотивацию, настроение и другие аспекты их восприятия реальности и реакции по поводу происходившего. В целом я воздерживался от этого, но при рассмотрении ряда сюжетов и эти фрагменты повседневного мира социологического сообщества нашли отражение в данной работе.

В определенной степени выход на этот слой повседневности задан избранной формой интервью, которое я называю «интервью-диалогом». Стремясь получить от человека максимально развернутые ответы о его жизни и работе, я - как в реальном диалоге, - если мне что-либо не ясно, прошу респондента уточнить сказанное (написанное), для чего могу модифицировать или развить мой вопрос. Он тоже свободен в интерпретации текстов вопросов. Но при этом я отдаю себе отчет в том, что наше интервью-диалог в действительности является «публичным интервью-диалогом», все делается с целью публикации, а не хранения в архиве.

Возможно, в тексте книги иногда проявляется пристрастность автора к тем или иным социологам или в изложении тех или иных направлений отечественной социологии. С одной стороны, я стремился минимизировать проявление пристрастности, с другой - опять же в соответствии с духом ряда подходов этнометодологии, считаю, что историк, биограф имеет право быть пристрастным.

Несмотря на то, что отбор респондентов базировался на четко сформулированных правилах и ряд социологов, особенно среди представителей четвертого поколения, мне не были известны до начала интервью, определенная пристрастность в формировании массива опрошенных несомненно присутствовала, особенно на раннем этапе исследования. Остается лишь признавать, что от подобной пристрастности невозможно избавиться, если сам свыше сорока лет проработал в этом профессиональном цехе и десятилетиями знаком и дружен со многими. Однако, в силу таких особых отношений с респондентами, интервью приобретает тот уровень открытости, доверительности, который невозможен между не знакомыми друг другу людьми, но который необходим при познании прошлого.

Более того, пристрастность ориентирует исследователя на всесторонний анализ жизненного пути и творческого наследия людей, долгие годы работавших в науке. Биографу трудно оставаться нейтральным, да и возможна ли в принципе нейтральность, отстраненность от героя биографического анализа, нужно ли к ней стремиться? Идеал научной беспристрастности, по мнению М. Полани, даже в точных науках оказывается ложным, более того, в социологии он просто может стать разрушительным. Полани пишет, «что в каждом акте познания присутствует страстный вклад познающей личности» [1, т. 4, С. 221].

Нейтральность биографа не гарантирует объективности исследования, ибо нейтральность, холодность не побуждают к новым поискам. Наоборот, пристрастность может быть базой объективности, заставлять искать правду. Так, небольшая заметка Пушкина, резко критиковавшего Радищева за его «Путешествия из Петербурга в Москву», заканчивается словами: «...нет истины, где нет любви» [2, С. 210].

Боязнь быть обвиненным в пристрастности в действительности снижает поисковый потенциал историко-науковедчес- ких исследований, сдерживает аналитика от поиска новых тем и перехода на новые уровни постижения прошлого. Так, размышления над материалами недавно вышедших книг воспоминаний о Б.Г. Грушине [3] и Ю.А. Леваде [4], [5] показывают, что мы не разрешаем себе признавать наших современников выдающимися учеными, возможно, полагая это нескромным и считая, что только время выявляет значение наследия того или иного исследователя. Мне не кажется это верным, более того, я вижу некую ущербность подобного подхода к оценке жизнедеятельности современных ученых. В нем есть что-то надуманное, проистекающее из недооценки роли личности в историческом процессе, есть признак недооценки способности самого научного сообщества определить своих лидеров.

Рывок в познании истории постхрущевской советской/российской социологии, сделанный во второй половине 1990-х, дал многое. Но накопленный потенциал движения достаточно быстро разрядился. Отчасти это произошло в силу «пассивности» информации, традиционно используемой при анализе социологии как социального института, ее недостаточной пропитанности судьбами людей, отдавших свои жизни этой институции.

Л.Г.Иониным [6] было введено понятие «тоталитаризм повседневности», указывающее на существование в советской действительности обстоятельств, затруднявших коммуникацию повседневности с другими смысловыми сферами опыта. Мне бы хотелось указать на существование в наших историко-нау- коведческих разработках «тоталитаризма объективности», под которым я понимаю существование в этой малоизученной области исследований представлений о возможности понять и объяснить прошлое нашей науки, без наполнения используемой методологии положениями социологии повседневности.

Обращение к теоретическому каркасу анализа повседневности позволяет указать на один серьезный пробел в избранной схеме изучения истории становления советской социологии, прежде всего - в описании жизни социологов. Речь идет о том, что тематика бесед охватывала - и то в не исчерпывающей полноте - лишь процесс профессионализации ученых и собственно их профессиональную деятельность. Но ведь повседневный мир человека, тем более - творческой личности - принципиально шире, многообразнее, богаче. И конечно же, построение более точных, реалистичных портретов людей, создававших социологию и развивавших ее, априорно требовало и иного, более просторного очерчивания собственно профессионального пространства, и выхода за его рамки.

Еще несколько лет назад было много сложнее, чем сейчас, обозначить рамки пространства историко-биографического исследования, отвечающего требованиям социологии повседневности, ибо отсутствовала информация, для обоснованного конструирования необходимой координатной сетки, или аналитического пространства. Ситуация медленно начала меняться, когда увидели свет мемуары ряда советских/российских социологов первого поколения, а также книги воспоминаний о живущих и недавно умерших социологах. Результаты направленного структурно-семантического анализа этих текстов позволят понять, как в первом случае их авторы описывали прожитое и пережитое, и во втором - что редакторы-составители считали необходимым включить в состав воспоминаний о человеке, каким видели его и каким запомнился он его друзьям, коллегам, современникам.

Но уже сейчас ясно, что история социологии должна передавать не только факты из жизни социологов, не только рассказывать об их поисках и находках, но стараться передать их увлеченность своим делом, преданность своей профессии, их переживания, связанные с пониманием своей несвободы в выборе исследовательских тем и в интерпретации получаемых результатов, их оценку времени, в котором они жили, их самооценки сделанного.

Так в любом «безлюдном» рассказе о советской/российской социологии будет отмечаться вклад И.С.Кона в становление советской социологии в целом и в рождение ленинградской социологической школы, в развитие многих направлений социологической науки: истории социологии, методологии позитивистских и феноменологических концепций, социологии личности, детства и молодости, поколенческой проблематики, семейных отношений, гендерных исследований, сексологии и других областей социологии. И это верно. Однако - лишь с фактологической стороны, но не с исторической, ибо подобный перечень слишком «бравурен», и потому поверхностно отражает и мир ученого, и собственно сделанное им. Ведь видимая часть результатов творчества Кона много меньше, тоньше невидимой. И для нормального исторического анализа и описания важно не только признание этого обстоятельства, но выявление и фиксация причин произошедшего. Настоящее творчество - всегда процесс интимный, личностный, и потому ученый обречен на одиночество, но не такой степени глубины, чтобы назвать свои мемуары «80 лет одиночества» [7].

Приведу несколько фрагментов из книги Кона, показывающих, что перечисление направлений, разрабатывавшихся ученым, и книг, изданных им, это лишь поверхностный слой исторических изысканий, что в действительности не было этой «бравурности», были разочарования из-за невозможности сделать то, что Кон считал важным и что было бы весьма полезно для развития советской социологии. Вспоминая о своей работе в области истории социологии, он пишет:

В 1968 г. я основал сектор истории социологии в ИКСИ, а в 1970 г., во время Всемирного социологического конгресса в Варне, Исследовательский Комитет по истории социологии Международной социологической ассоциации, в состав которого вошли крупнейшие социологи мира, начиная с Парсонса и Мертона. В течение 12 лет я был сначала его президентом, а затем вице-президентом; поскольку советские власти ни разу за эти годы не выпустили меня для участия в его работе, меня выбирали заочно. Я поддерживал личную переписку с ведущими западными социологами и имел репутацию единственного советского социолога, который всегда отвечает на письма (это была лишняя работа и некоторая степень риска) [7, С. 215].

В 1964 г. вышла книга Кона «Позитивизм в социологии», которая превратилась в учебное пособие по курсу истории социологии. Несмотря на малый по тем временам тираж работы - 2000 экземпляров, - она сразу получила признание специалистов и стала широко цитируемой. Уже через три года эта работа была переведена на венгерский язык, в 1979 г. - на финский. В 1968 г. и 1973 г. вышли расширенные переводы на немецкий, сначала в ГДР, затем - в Западном Берлине. Но в СССР новых изданий книги не было, и она быстро стала труднодоступной.

Весьма интересным является рассказ Кона, как завершились его двадцатилетние исследования по юношеской психологии [7, С. 137-138]. Однажды после беседы в Смольном, там располагалось руководство Ленинградской городской и областной организации КПСС, он сложил все скопившиеся у него рукописи, оттиски зарубежных статей, документы в большую коробку, надписал на ней «Париж» и пристроил все это на полке в уборной. Это означало, что он вернется к этой тематике только вернувшись из Парижа. Он оформил все документы для поездки, но, как и ожидал, получил немотивированный отказ. Через некоторое время прорвало водопроводную трубу, архив был подмочен, и он не знал, что с ним делать. Раскрыть - означало нарушить данное себе слово. Не открывать - все начнет гнить. И здесь неожиданно в дверь квартиры позвонили. Это были пионеры, собиравшие макулатуру. Кон оценил их появление как знамение и отдал коробку им.

Последний сюжет касается многолетних исследований Кона в области сексологии. Его работа оказалось не востребованной в России, но получила широкое международное признание. В 1979 г. он был избран действительным членом Международной академии сексологических исследований, а затем ряда национальных сексологических сообществ. В 1990 г. Институт Кинзи посвятил Кону коллективный труд «Юность и пубертат» за новаторские и смелые научные исследования советской молодежи и сексологии, а Всемирная сексологическая ассоциация в 2005 г. наградила его Золотой медалью за выдающийся вклад в сексологию и сексуальное здоровье. Однако, раздел мемуаров, посвященный исследованиям Кона в области сексологии, завершается словами: «В то же время процветают халтура и самодеятельность, многие «научные» публикации похожи на современную сексологию не больше, чем советская «мичуринская биология» - на настоящую генетику» [7, С. 332]. Кон предполагал уничтожить и свой сексологический архив, но не сделал этого, поскольку переехал в Москву, где жизнь была чуть полегче [7, С. 140].

Внимательное прочтение мемуаров Кона, учет массы «повседневных» обстоятельств, определявших более, чем полувековую и в высшей степени плодотворную деятельность ученого, объясняет заключительное предложение его кратких воспоминаний, относящихся ко второй половине 1990-х: «Доволен ли я своей жизнью? Я никогда не мог заниматься своим прямым делом. Раньше этому мешала идеологическая тупость, теперь - обнищание страны, которой ученые практически не нужны. Пожилым людям революции вообще противопоказаны. Подобно большинству своих ровесников, в славном новом мире дикого первоначального накопления я чувствую себя посторонним. Старая жизнь кончилась, на новую не осталось сил. Но эпоху не выбирают...» [8, С. 131]. Прошло десять лет, но эти же грустные слова завершают книгу воспоминаний: «Всякая прожитая жизнь полна нереализованностей, но эпоху и тип личности не выбирают» [7, С. 394].

Классикой советской социологии и одним из крупнейших достижений Б. А. Грушина признан его «Таганрогский проект» [9], связанный с многомерным изучением массовой информации в советском среднем городе. Изучались средства массовой коммуникации и массовой устной пропаганды, письма трудящихся в разные инстанции; собрания общественных организаций, коллективов предприятий и учреждений; контакты населения с депутатами Советов и работниками органов управления. При этом рассматривались все типы органов управления: партия, государство, советы, комсомол, профсоюзы, органы правосудия, милиция и т. д. снизу доверху. В рамках проекта в 23 исследованиях был применен анкетный опрос, в 17 - интервью, в 18 - контент-анализ разных текстов и т. д. В ходе полевых работ были заполнены 8882 бланка самофотог- рафии, проведены 471 акт наблюдения, 10762 интервью и т. д. Всего в проекте было 85 полевых документов общим объемом 58,7 п. л.. По материалам исследований было защищено свыше 20

кандидатских диссертаций.

Грушин и его коллеги испробовали многие формы организации сбора данных. Казалось, можно поехать в Таганрог и провести там «поле». Но, понимая, что им предстояло провести 70 исследований, они создали там таганрогскую лабораторию. В ноябре 1969 г. Грушин попытался обобщить их огромный организационный опыт и в течение девяти дней «под стенограмму» прочитал 18 лекций (43 часа) на эту тему. Предполагалось издать книгу «Социологическая лаборатория», но в 1972 г. М.Н. Руткевич выкинул ее из издательского плана.

По результатам анализа собранной информации была подготовлена книга в двух томах. Первый - вышел в Политиздате в 1980 г., спустя шесть лет после его написания, второй том - о потоке информации от населения к власти - был зарублен. Грушин привел, хранившийся в его архиве, отзыв академика Д.М. Гвишиани: «Работа вряд ли может быть рекомендована к изданию в виде монографии, т. к. не содержит научно-достоверных выводов, обобщений ни относительно методов изучения вопросов, ни относительно существенных механизмов, факторов, процессов, конституирующих данное явление. В рукописи содержится ряд утверждений, публикация которых может дать превратное представление о деятельности советских и партийных органов» [10, С. 224].

Издательские неудачи продолжались. С 1967 г. под руководством Грушина было проведено 47 семинаров, они проходили по пятницам. Предполагалось, и было соответствующее решение дирекции, что их содержание будет опубликовано в 47 выпусках - «47 пятниц», в которые должны были войти программы и полевые документы с инструкциями, чтобы «вооружить» зарождавшуюся социологию. Однако, все произошло иначе. Первый выпуск появился в 69-ом г., потом вышел пятый выпуск с сюжетами контент-анализа. Затем были последовательно подготовлены II, III и IV выпуски, но наступили новые времена, и возникли проблемы с цензурой. Посчитали, что все это - абсолютно засекреченная информация, даже сами техники и процедуры исследований, не говоря уже о программных положениях исследования. Четвертый выпуск (о деятельности Советов) был уничтожен на корню, а тираж второго арестован и запрещен к распространению. Тогда Грушин попытался вместо «47 пятниц» издать 50-70 выпусков с последовательным представлением количественных результатов исследований. Однако после первых пяти-семи брошюр и от этой затеи пришлось отказаться.

По мнению Грушина, скорее всего с ним следует согласиться, «Таганрог» был крупнейшим проектом в истории советской социологии и одним из самых крупных в мировой социологии. Но, в конце 90-х он писал о полученных результатах: «Никому не нужные. Ни тогда, ни теперь...» [10, С. 226]. Сложившееся вокруг Грушина содружество могло стать серьезной научной школой, если бы не внешние обстоятельства, если бы не общий социальный контекст, который полностью исключал и исключил такую возможность. Он был готов уйти из социологии.

Приведенное выше объясняет заголовок написанного Грушиным на исходе 90-х короткого биографического текста: «Горький вкус невостребованности» [10]. А еще через несколько лет Грушин сказал, что его жизнь была бурной, но не состоявшейся. Затем уточнил: «.состоялась, но не удалась» [11].

Зная, как много было сделано Грушиным для становления в стране социологии, для изучения опросов общественного мнения, так и хочется прокомментировать это замечание словами: «У кого же тогда она состоялась? Кому же она удалась?».

Сюжеты, рассмотренные в предыдущей главе, и приведенные фрагменты воспоминаний Грушина и Кона явно указывают на то, что анализ сделанного и опубликованного советскими социологами непременно должен дополняться историей того, что учеными было сделано, но не опубликовано. Во-первых, можно предположить, что массив работ, классифицируемых таким образом, значителен по объему и, во-вторых, можно утверждать, что содержание этих работ отлично от совокупности того, что отражено в публикациях 60-х - 80-х гг. Ведь «не опубликование» не было игрой случая, но, как правило, следствием существования идеологической цензуры, боязни, испытывавшейся чиновниками, руководившими наукой, «позвоночного права» и прочих элементов повседневной среды, в которой работали и жили социологи.

Не приходится объяснять, в силу каких причин мемуары и «свободно» написанные биографические тексты дают значительно более широкое, многоплановое освещение пространства жизнедеятельности ученых, чем ответы на вопросы исследователей. Следовательно, результаты анализа этих текстов могут помочь в конструировании каркаса новых программ историко- науковедческих поисков. Так, для понимания диффузных процессов развития советской/российской социологии чрезвычайно важным представляется изучение системы межличностной коммуникации внутри поколений и между ними. Значительная часть мемуаров Т.И.Заславской и И.С. Кона - это рассказы об учителях, коллегах и учениках, а сборники воспоминаний о Б.А. Грушине, Л.Н.Когане, Ю.А.Леваде - это заметки тех, с кем они были близки, с кем работали. Конечно же, во всех известных мне интервью присутствует коммуникационная среда респондента, но в недостаточной полноте.

Принято считать, что ученые «сыты» идеями, теориями, спорами, статьями, книгами. Безусловно, в этом обыденном представлении отражена значительная часть правды, но явно не вся. Экономические, жилищные, бытовые условия жизни, особенно, когда респонденты вспоминают детство, юность, студенческие годы, представлены в проведенных интервью, но эта тема должна найти более полное развитие.

Еще один пласт повседневной среды - хобби, художественные интересы, литературные пристрастия социологов. Ведь все это, по большому счету, индикатор интеллектуального уровня науки.

Следующий параграф фокусируется на описании ряда сфер повседневной для социологии реальности, присутствие которой безусловно сказывалось, прежде всего, на профессиональной, но не только, жизни социолога и грани которой отражены во многих проведенных интервью и воспоминаниях.

<< | >>
Источник: Докторов Б.З.. Современная российская социология: Историко-биографические поиски. В 3-х тт. Том 1: Биографии и история. - М.: ЦСПиМ. - 418 с.. 2012 {original}

Еще по теме Методологические замечания:

  1. МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЕ ЗАМЕЧАНИЕ
  2. МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЕ ЗАМЕЧАНИЕ
  3. 2. Психосоматические заболевания. Критические замечания о психосоматической медицине. Замечания общего характера.
  4. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
  5. ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ
  6. ОБЩЕЕ ЗАМЕЧАНИЕ
  7. Антропологические замечания о вкусе
  8. Глава 4 Заключительные замечания
  9. Предварительные замечания по женскому вопросу
  10. ЗАМЕЧАНИЕ ПЯТОЕ
  11. ЗАМЕЧАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
  12. ЗАМЕЧАНИЯ К ОБЩЕЙ ЧАСТИ ДЕКАРТОВЫХ «НАЧАЛ»
  13. Восьмая глава ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ И РЕЗУЛЬТАТЫ
  14. ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ПО ОПЕРАТИВНО- ТАКТИЧЕСКИМ ВОПРОСАМ
  15. ЗАМЕЧАНИЕ ВТОРОЕ
  16. Замечания о методе
  17. КРАТКИЙ ОЧЕРК ФИЗИЧЕСКОЙ ГЕОГРАФИИ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
  18. X. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ